Глава первая. Мальчик, которого не должно было быть
Утро на острове Лиор всегда начиналось не с солнца, а со звука.
Прежде чем свет касался крыш, прежде чем белые стены домов розовели под зарей, прежде чем женщины выходили ко дворам с кувшинами и корзинами, море уже заявляло о себе: шепотом волны о камень, далеким вскриком птицы, сухим треском лодочных снастей, которые ночь еще не успела усыпить. И всякому, кто родился здесь и вырос, казалось, что это не просто звуки берега, а дыхание самого мира – ровное, старое, бесконечное.
Рен проснулся именно от этого дыхания.
Он лежал неподвижно, глядя на низкий потолок своей комнаты, где в раннем свете еще таяли остатки ночной тени, и не сразу понял, отчего сердце его бьется сильнее обычного. Сон, только что державший его в своей темной и вязкой глубине, уже отходил, но не исчезал совсем. От него осталось смутное чувство – такое, какое бывает у человека, когда он слышал ночью свое имя, но не знает, было ли это во сне или наяву.
Он сел на постели, провел ладонью по лицу и прислушался.
За окном плескалось море. В соседней комнате кто-то двигался легко и привычно; по тому, как негромко скрипнули доски пола, он узнал мать. Дом был тот же самый, в котором он прожил всю жизнь: светлый, небольшой, с широким окном на восток и запахом соли, дерева и сушеных трав. И однако в это утро все казалось как будто чуть отодвинутым, словно знакомые вещи стояли на своих местах, но принадлежали уже не совсем ему.
Рен встал, откинул занавесь и посмотрел наружу.
Перед домом тянулась узкая тропа, ведущая вниз, к заливу. За ней начинался склон, поросший травой, а дальше лежала гладкая вода, еще бледная, без дневной синевы, и несколько лодок покачивались у пристани. На другом конце бухты стояли белые домики деревни Саэль, и дым из первых труб поднимался тонкими прямыми нитями в утренний воздух. Все было мирно, просто, почти торжественно в своей обычности.
И все-таки тревога не уходила.
Он быстро оделся и вышел.
Во дворе мать раскладывала на столе рыбу, только что принесенную соседями. Она была женщиной нестарой еще, но лицо ее уже имело ту ясную, немного печальную строгость, какая бывает у людей, привыкших больше молчать, чем говорить о главном. Услышав шаги сына, она подняла голову и улыбнулась, как улыбалась каждое утро.
– Рано проснулся, – сказала она.
– Сам не знаю почему, – ответил Рен.
Он хотел прибавить что-нибудь о сне, о странном чувстве, но не прибавил. В их доме не было заведено говорить о каждом внутреннем движении; здесь любили друг друга тихо, без лишних расспросов, и именно потому многое угадывалось без слов.
