Глава первая. Холод престола
Холод вошёл в него раньше жизни.
Не воздух — воздуха здесь не осталось уже слишком давно, — а именно холод: неподвижный, каменный, старый, как вода в затонувшем колодце. Он лежал под тяжестью плиты, и первое мгновение не понял, где кончается склеп и начинается его тело. Ему показалось, что он не просыпается, а меняет положение в собственной смерти.
Потом над самым лицом сухо треснул камень.
По крышке саркофага пошла тонкая трещина. Из неё посыпалась известковая крошка; несколько острых песчинок легли на губы, на веки, в уголки глаз. Он открыл глаза — и увидел не тьму, а её внутренность: медленно плывущую пыль, седую взвесь, и где-то очень высоко, так высоко, что это уже нельзя было назвать высотой, а только отдалённостью, — слабый багровый отсвет. Не свет. Память о нём.
Он попробовал вдохнуть.
Грудь ответила скрежетом.
Боль пришла спустя удар сердца — тупая, железная, как если бы в рёбрах забыли клинья. Сердце ударило неохотно, словно его разбудили не по сроку. И в ту же секунду далеко под полом, в толще сводов, отозвался глухой осыпающийся звук. Что-то там, внизу, сдвинулось с места, как старый сустав.
Морвейн Ард понял это не умом, а чем-то более древним: проснулся не он один.
Он упёрся ладонями в крышку. Пальцы слушались плохо. Кожа на них была сухой, серой, истончившейся до пепельной ломкости. Под ногтями лежала каменная мука. Он надавил сильнее. По рукам прошло тусклое жжение — не сила, нет, лишь её иссохший след, будто по давно мёртвому руслу медленно двинулась первая чёрная вода. Крышка сперва дрогнула, потом с протяжным каменным стоном пошла наискось и соскользнула, ударилась о край усыпальницы и раскололась надвое.
Он сел — слишком резко.
Мир качнулся. Из горла у него вырвалась не рвота, не кровь, а густая чёрная пыль, пахнущая золой, железом и прогорклым воском. Он сидел, опустив голову, пока судорога не ушла и темнота не перестала плыть кругами.
Под ним был не гроб, а каменное ложе, вытесанное в подобие престола. Высокая спинка уходила в стену; подлокотники несли старые резы власти — переплетения жил, знаки печатей, клятвенные линии рода. Когда-то в эти борозды был вбит чернёный металл. Теперь он исчез. Его не разъело время — его выдрали. Тщательно. Со злостью. Мелкие царапины на камне ещё держали память о чьих-то терпеливых руках.
Морвейн провёл пальцем по одному из углублений. Край оказался острым.
— И сюда добрались, — сказал он.
Собственный голос резанул его. Низкий, сорванный, будто горло изнутри выстлали золой. Слова упали в зал и пропали. Здесь было слишком много молчания, чтобы отдавать эхом.
