Пролог: Прикосновение Проклятия
Это был лес. Когда-то. Теперь — пепелище у подножия гор. Я помню эти склоны зелёными. Или мне только кажется, что помню? Память — ненадёжный союзник после стольких кругов ада. Неважно. Важно то, что происходит сейчас.
К нему идёт новый. Он бредёт по серой золе, не подозревая, что каждый его шаг — по костям прошлого. По памяти мира, которую стёрли до пыли. Скоро он протянет руку. Коснётся ножен. И станет одним из нас. Его решимость, его страх, его последний вздох свободы — всё это станет ещё одним камнем в стене, которую я возвожу уже двенадцать тысяч лет. Я не испытываю злорадства. Я наблюдаю. Расчётливо. Как полководец наблюдает за тем, как новобранцы идут на укомплектование перед решающим штурмом. Они все думают, что идут к славе. Не знают, что идут в топку. Мне хочется крикнуть ему, чтобы он бежал. Но это — слабость. Сентиментальность. Цепь должна продолжаться. Каждое новое звено приближает конец. Даже если это звено будет выть от боли каждую ночь. Один из нас, кого все звали «Третьим», прав в своём варварском рвении: боль нового — это топливо. Жестокое, но необходимое. Он почти у цели. Его тень ложится на клинок. Ещё мгновение — и тишина в его душе будет разорвана нашим хором. Его прошлое станет нашим архивом. Его будущее — нашей дорогой. Я не стану частью кошмара. Я — его краеугольный камень. И камень этот принимает очередную тяжесть.
Посреди пустоши лежит оголенный клинок, рядом с ним ножны с надписями на неизвестном языке. Я хочу понять, что это. Касаюсь и... текст внезапно стал мне абсолютно понятен:
«Атараксия. Я существовал до Бытия, Я буду резать в момент Небытия, Я останусь, когда стирается Все. Оружие слабых, данное Ничем, Чтобы резать спесь с ликов Богов».
Внезапно со мной кто-то заговорил.
— Эй, ты крупно вляпался, идиот, кто тебя просил трогать это руками? — произнёс один голос, полный ехидства.
— Теперь тебе не избежать нашей общей участи… — добавил второй.
— Да хватит вам! Дайте ему время! — вмешался третий, мягче.
Оглядываюсь — никого.
— Кто это?!
Я рванул руку от металла, но пальцы уже онемели — будто в них влили жидкий лёд.
Гулкий ответ, будто удар колокола:
— Мы.
Дрожь пробежала по спине. Никого.
— Ха... давно мы такого зрелища не видели, правда? — зашипел тот самый, ехидный, сладкий от злорадства. С каждым их звуком мне становится страшнее, ведь в округе ни души, а источник звука никак не угаснет.
— Третий, хватит! — вскрикнул тёплый голос. — Юноша, ты должен понять…
— ПОНЯТЬ? — рыкнул первый. — СМОТРИ!
Моя правая рука дёрнулась сама — костяшки побелели, сжимаясь в кулак. Боль пронзила суставы — чужая боль, как будто мне ломали пальцы молотком десять жизней назад.
