ВАСИЛИСА
– Ну, хотя бы не взорвалось, – пробормотала я, с философским смирением глядя на ошалевший хоровод, который устроили мои собственные носки посреди комнаты. – А это уже, знаете ли, прогресс.
Дюжина разномастных, одиноких и, казалось, давно потерянных для общества чулочно-носочных изделий самозабвенно отплясывала разухабистую джигу под скрипучей кроватью. Мой старенький серый носок с протёртой пяткой, который я считала без вести пропавшим ещё с прошлой зимы, теперь лихо выделывал коленца с ярким полосатым гольфом, явно принадлежавшим кому-то более жизнерадостному. Говорят, у каждой порядочной ведьмы в шкафу припрятан скелет. Врут, как сивый кикимор. У меня в шкафу была целая братская могила неудачных магических экспериментов, а под кроватью в данный момент проходил кастинг в балетную труппу для потерянных вещей.
Воздух в моей крохотной, заваленной гербариями и книгами комнатушке в общежитии Лесной Академии был таким густым, что его можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо джема. Пахло так, будто единорог, объевшись радуги, опрометчиво запил её валериановым отваром, а после его слегка стошнило на клумбу с цветущим папоротником – приторно, пряно и с отчётливой, звенящей ноткой приближающегося вселенского провала. На столе, среди россыпи полузасохших мандрагоровых слёз и перьев грифона, обиженно булькал и пузырился чугунный котёл с варевом цвета детской неожиданности, причём явно после тарелки горохового супа. Зелье «Лёгкая симпатия», – гласил заголовок в потрёпанной тетрадке в кожаном переплёте, – должно было благоухать луговыми травами и вызывать у объекта мимолётное, но тёплое расположение духа. Моё же гениальное творение источало аромат концентрированного отчаяния и, как выяснилось опытным путём, обладало побочным эффектом, приводящим в неистовый, экстатический пляс любую непарную шерстяную вещь в радиусе пяти метров.
– Ну почему у всех ведьм любовь-морковь до гроба, а у меня – носки-плясуны до утра? – пробормотала я в пустоту, с невыразимой тоской наблюдая за танцевальным марафоном.
Впрочем, я лукавила. Я прекрасно знала, почему.
Ответ, к слову, маячил в раме распахнутого окна, безжалостно посыпая солью моё и без того израненное в клочья сердце. Там, на изумрудной, идеально подстриженной лужайке перед главным корпусом, залитый предзакатным солнцем, стоял он. Илья Мудрый. Мой друг детства, моя тихая, занозистая боль и самая заветная мечта, завёрнутая в атлетическое телосложение и увенчанная копной волос цвета выбеленного солнцем льна. И смеялся он, красиво запрокинув голову и демонстрируя ямочку на щеке, увы, не мне.
