Они оторвались от ковчега на рассвете. Не того рассвета, который можно увидеть глазами, — рассвета, который вычислили приборы: звёздный ветер сменил направление, гравитационный колодец планеты отпустил их, и семьдесят три человека на борту шаттла впервые за многие циклы почувствовали, что они — не часть чего-то большего, а отдельный, маленький, хрупкий мир, зажатый в металлической скорлупе.
Элиан, инженер шаттла, сидел в рубке. Не потому, что был нужен там, — автопилот вёл шаттл точнее, чем любая рука, — а потому, что рубка была единственным местом, где он мог видеть небо. Настоящее небо, не сводчатый потолок ковчега, не проекцию звёзд на экране, а чёрную пустоту с редкими точками света.
Он смотрел на них и считал.
Не потому, что хотел запомнить. Потому что считал с детства, когда лежал на крыше учебного корпуса и пытался понять, сколько звёзд он может увидеть, пока не собьётся. Он сбивался всегда. Но процесс счёта успокаивал его — ритм, повтор, предсказуемость. В мире, который становился всё менее предсказуемым, это было единственное, что он мог контролировать.
— Сорок семь, — сказал он вслух. — Сорок семь звёзд, которые я вижу.
— Ты считаешь звёзды? — спросила второй пилот, женщина, чьего имени он не запомнил. — Зачем?
— Чтобы знать, что они на месте, — ответил Элиан. — Если они на месте, значит, мы ещё не заблудились.
Она посмотрела на него странно — не с недоумением, а с чем-то похожим на зависть. Как будто хотела тоже уметь считать звёзды и верить, что это помогает.
Шаттл нёс их к планете, которую они никогда не видели. Только координаты, только спектральный анализ, сделанный наспех перед отрывом: атмосфера есть, вода есть, температура в приемлемом диапазоне. «Пригодна для жизни» — написали в отчёте. Но эти слова говорили только о том, что человек не задохнётся и не замёрзнет. Они ничего не говорили о том, будет ли он там жить.
Элиан закрыл глаза и попытался вспомнить Землю. Не ту Землю, которую показывали в архивах, — зелёную, шумную, тёплую, — а ту, которую он видел сам. Серое небо над городом, где он родился. Воздух, который пах металлом и химией. Океан, который был слишком солёным, чтобы пить, и слишком мёртвым, чтобы в нём купаться.
Он не знал, будет ли скучать по ней. Но он знал, что она была — и что он её помнит. Это было больше, чем могли сказать многие.
