Мелкая дрожь колотила это тело, сотрясая его изнутри, и я никак не могла понять, было ли это следствием пробирающего до мозга костей холода, который полз ядовитой змеёй по полу пещеры, или же реакцией на непрекращающийся, сводящий с ума зуд. Тысячи невидимых иголок одновременно впивались в мою новую-чужую кожу: под копной спутанных, пахнущих дымом и зверем волос, на пояснице, в нежных складках под коленями, – заставляя меня беспрестанно ёрзать на подстилке из колючих еловых веток, прикрытых вонючей, жёсткой шкурой. Каждое движение лишь распаляло вшей, очевидно считавших данное тело своим законным домом, и я с отвращением, почти физической тошнотой, ощущала их пиршество на плоти, доставшейся мне по злой иронии судьбы.
Их укусы, как и всё остальное, было вовсе не сном, а жуткой реальностью. Я проверила. Щипала себя за предплечье, царапала щёки, и даже укусила ладонь до крови, вскрикнула, отчего меня лягнула соседка, чтобы я заткнулась.
– Таше! – прошипела она злобно, и по интонации я поняла смысл сказанного.
Боль была настоящей, мучительной, кровь алой, тёплой. Правда, неприятные ощущения от самоистязания приходили чуточку с запозданием, что вызывало вопросы.
Вход в пещеру был закрыт валуном, но камень лежал неплотно, оставляя узкие щели по краям, в них, жутко воя, задувал ледяной ветер, швыряя мне в лицо снежную пыль, мелкую, как мука. Она оседала на коже, мгновенно таяла и, смешиваясь с грязью на щеках, наверняка превращалась в безобразные потёки. Я лежала, скорчившись, прижав колени к груди в тщетной попытке согреться, и в этой позе удавалось сдерживаться и не дёргаться, чтобы не чесаться. Очаг в центре большой пещеры располагался от меня достаточно далеко и тепло от него едва ощущалось. Огонь лениво облизывал почерневшие камни и выхватывал из мрака причудливые, пугающие тени. Воздух, густой и тяжёлый, был пропитан миазмами немытых тел, едким дымом, и тошнотворно-сладким ароматом подгнивающего мяса, висевшего в тёмном дальнем углу.
Я медленно, осторожно, чтобы не шуметь, провела ладонью по своему предплечью. Кожа была грубой, обветренной, шершавой, как наждак. Под пальцами нащупывались старые неровные шрамы, длинные словно от когтей или острых камней, и несколько округлых, следы от ожогов? Или укусов? Сколько раз это тело ранили? Сколько раз оно выживало там, где должно было умереть?
Я сжала кулак, разжала. И убедилась, что руки, хоть и слушаются, но неспешно, будто сигнал от мозга шёл, преодолевая вязкую, густую преграду. Чужое. Всё чужое. Не моё.
Голод вдруг скрутил живот так резко, что я едва сдержала стон. Желудок сжался, пытаясь сожрать сам себя. Взгляд против воли метнулся к куску мяса, валявшемуся у края очага – тёмному, обугленному снаружи, покрытому копотью и пеплом, источавшему кисловатый, но всё равно дразнящий запах жира и крови, во рту мгновенно выделилась густая, липкая слюна. Надо же, какое острое обоняние у моего нового тела! Но эту мысль перебила другая: «Боже. Я действительно хочу это сожрать?» Тело требовало, разум корчился от отвращения.
