Эхо Чужого Пульса
Темнота. Жар. Потом — воздух. Выдох. Резкий, как удар.
Первыми отозвались стопы — фантомное покалывание, резкий рывок веса. Тело собралось обратно в себя. Имя. Оракул. Иштар. Память выстраивалась в очередь, как положено по протоколу выхода из транса — сначала базовые координаты личности, потом всё остальное.
— Статус.
Горло — как наждак. Во рту ещё таял густой, вяжущий привкус доринийского мёда — шлейф фиксатора, который «Проксима» мягко впрыскивала в мои капилляры перед каждым прыжком, чтобы уберечь нервную систему от разрыва. Живой корабль выходил из складки пространства вместе со мной: я чувствовал, как по его органическим палубам прокатывается волна облегчения, а биофильтры бережно вымывают из моего сознания остатки межзвёздного анабиоза, возвращая рецепторам природную остроту.
Встал — слишком быстро. Виски сдавило. Ладонь легла на переборку — та откликнулась теплом, живым, почти мышечным. «Проксима» выравнивала мой пульс через свой — давление за ухом, мягкое, настойчивое. Мне двадцать четыре. Три часа молчания Совета клана. Вейн напоследок: провалишься — твоё имя забудут первым. Старейшина Вейн. Голос — как гравий под подошвой. Единственный человек, который умудряется делать из напутствия некролог.
В грузовом отсеке воздух стал вязким. Хроно-термический бокс стоял точно в центре палубы. Этот тяжёлый куб из матовой костяной плазмы Клан использовал для температурной фиксации высших живых артефактов. Его внутренний статический контур полностью блокировал частоту груза, удерживая «Реликвию» в состоянии анабиоза, чтобы обезопасить навигационные системы «Проксимы» во время прыжка. Я положил ладонь на холодную крышку, передавая материалу личный температурный ключ. Сплав мгновенно опознал мою частоту — внутреннее молекулярное натяжение куба ослабло, и артефакт внутри проснулся.
Резонансом — давило на переборки изнутри. «Проксима» молчала. Точнее — перехватывала запрос. Вместо чистого, глубокого резонанса артефакта в нервную систему ударило холодное, статичное давление её контура.
Она блокировала связь — чистый рефлекс, исключая расчёт. «Реликвия» выходила за пределы того, что её сенсоры умели читать: скрывая органику, механику и все известные частоты. Для существа, рождённого классифицировать любой контакт с реальностью, это было слепое пятно. А слепое пятно такой величины — угроза по умолчанию.
Челюсть свело.
— Эй, — сказал я тише. — Оно рядом уже давно. Оно — своё.
Давление за ухом держалось. Только чуть смягчилось — на грани, едва уловимо. «Проксима» услышала. Поверить — другое дело.
