Глава первая: Тишина после крика
Я никогда не думал, что тишина может быть такой оглушительной. Раньше я мечтал о тишине. Мечтал, чтобы сосед за стеной перестал сверлить в воскресное утро, чтобы сигнализации машин за окном замолчали, чтобы телефон перестал разрываться от рабочих уведомлений. Тишина казалась мне благословением, какой-то несбыточной утопией среди бетонных коробок спального района. Теперь у меня ее в избытке. Теперь тишина проникает в уши, как вата, смоченная свинцом, и давит на барабанные перепонки до головной боли. Я, Дмитрий Сергеевич Крапивин, тридцати пяти лет от роду, бывший системный администратор, а ныне непонятно кто, сижу в полуразрушенной квартире на пятом этаже и слушаю мир, которого больше нет. Вроде бы нужно радоваться, что нет криков, нет воя сирен, нет того животного, надсадного рычания, которое последние несколько недель стало саундтреком нашей погибающей цивилизации. Но от этой тишины мне хочется выть самому.
Я нашел эту тетрадь в разгромленном канцелярском магазине на углу Ленина и Мира. Странно, да? Ленина и Мира. Улицы, названные в честь вождя и абстрактного понятия, которое мы так бездарно просрали. Магазин был разнесен под ноль, но среди рассыпанных ручек и выпотрошенных папок я увидел ее. Толстая, девяносто шесть листов, в клеточку, с твердой обложкой грязно-зеленого цвета. Как будто ждала меня. Я взял несколько ручек, проверил, какие пишут, и сунул в рюкзак. Возвращаться в тишину пустой квартиры без возможности выговориться было невыносимо. Говорить с самим собой вслух — это, говорят, первый шаг к безумию. А писать — это вроде как коммуникация. Пусть и с самим собой из прошлого, который будет перечитывать эти строки через неделю или месяц, если доживет.
Сегодня двадцать шестой день с того момента, как все полетело в тартарары. Я веду отсчет от первого укуса, который увидел своими глазами. Не по телевизору, когда еще показывали новости, а вживую. Прямо под моим балконом. Баба Зина из второго подъезда, которая вечно кормила голубей, вцепилась в лицо участковому Паше. Просто подошла и, не говоря ни слова, вгрызлась ему в щеку. Ее пальцы, скрюченные артритом, вдруг обрели стальную хватку. Паша орал, а она рвала его лицо, и я видел, как кровь хлещет на ее бежевый плащ. Тогда я еще не знал, что они мертвы. Я думал, это какой-то бешеный психоз. Наркотики в партии круп. Террористическая атака. Я, как дурак, схватил скалку и побежал вниз, чтобы помочь. Сейчас я понимаю, что это была глупость несусветная. Если бы я тогда выбежал из подъезда, меня бы сожрали через две минуты. Но дверь в тамбур заклинило, пока я с ней возился, Паша уже перестал кричать, а баба Зина, шатаясь, побрела прочь, оставляя за собой бурый след. У нее в волосах запутался голубиный пух, я запомнил это очень четко. Пух и кровь. Сочетание нелепое и жуткое.
