Глава 1. В которой свет сворачивается, как свиток
Говорят, мир рушится не с грохотом, а со вздохом. Ложь. Сладкая, убаюкивающая ложь, придуманная теми, кто никогда не стоял на краю, глядя, как само пространство идет рябью, словно поверхность пруда, куда швырнули камень размером с небоскреб. Наш мир рухнул именно с грохотом, но звук этот был настолько нечеловеческим, настолько выходящим за пределы слышимого спектра, что большинство людей просто упали замертво с лопнувшими барабанными перепонками и кровью, хлынувшей из глаз. Я выжил лишь потому, что в тот момент находился в акустической тени — в подвале университетской библиотеки, заставленном стеллажами с газетными подшивками, где сам воздух, казалось, состоял из целлюлозной пыли и тишины.
Я помню тот день с мучительной, фотографической ясностью, которая, боюсь, останется со мной навсегда, переживет мое тело и впечатается в саму мою душу, если таковая, конечно, существует. Был обыкновенный вторник. Я работал над своей диссертацией, темой которой была «Семиотика утопических текстов в эпоху постмодерна». Какая горькая, убийственная ирония. Я препарировал мертвые языки несбывшихся надежд в тот самый момент, когда сам мир готовился стать последней, самой жестокой утопией — утопией чистого листа. Я сидел в своем любимом кресле, обитом потрескавшимся зеленым дерматином, под лампой, отбрасывавшей круг теплого желтого света. Вокруг меня громоздились тома, пахнущие ванилью разлагающегося клея и плесенью, — окаменелые останки чужих грез. Я вчитывался в абзац о Томасе Море и его идеальном острове, когда мигнула лампа. Просто жалобно моргнула, будто уставший глаз, и свет на секунду стал тускло-оранжевым, прежде чем вернуться к норме. Я не придал этому значения. Списал на старение проводки в этом древнем здании, построенном задолго до того, как само слово «электричество» стало означать нечто большее, чем свойство янтаря.
Вторым предвестником была тишина. Не мягкая, уютная тишина читального зала, нарушаемая лишь шелестом страниц и покашливанием, а внезапная, абсолютная, будто кто-то выключил рубильник звука во всем мире. С улицы, где обычно слышался ровный гул машин, редкие гудки и обрывки разговоров, не доносилось ни шороха. Я поднял голову от книги, и именно в этот момент задрожали стеллажи. Сначала мелко, как в ознобе, потом все сильнее, и книги начали выпадать из своих гнезд, глухо ударяясь о бетонный пол. Я инстинктивно вскочил, думая о землетрясении, но это было не оно. Пол под ногами не трясся, он… вибрировал, и вибрация эта шла не снизу, а, казалось, отовсюду, пронизывая стены, воздух, мои кости. А затем пришел звук.
