Мысль была на удивление прозаичной. Она не несла в себе ни вселенской скорби, ни сожалений о несбывшемся, ни вспышек прожитой жизни перед глазами. Скользя по мокрому асфальту МКАДа со скоростью сто сорок километров в час, с заблокированными намертво колесами «Химеры», Антон Лазарев думал только об одном: «Тормоза я прокачал во вторник. Я точно помню, что прокачал их во вторник».
Это было чистое, дистиллированное недоумение хирурга, у которого во время рутинной аппендэктомии внезапно отказал электрокоагулятор. Логика кричала, что этого не может быть. Физика утверждала обратное.
Мир сузился до визора шлема, залитого грязной водой из-под колес фуры, и оранжевых искр, высекаемых титановыми слайдерами куртки. В левое плечо впивался асфальт, пытаясь содрать кожу вместе со вставками D3O. Антон чувствовал каждый удар, каждую микротрещину дорожного полотна, передаваемую через позвоночник прямо в затылок. Боль была острой, ясной, абсолютно реальной. Он еще был жив.
Он попытался перекатиться, чтобы уйти от удара — рефлексы, вбитые годами мотокросса и отработанные тысячами часов в операционной, сработали быстрее паники. Но инерция многотонного японского спортбайка была неумолима. «Химера» догнала его, ударила подножкой под колени, а затем тяжелый пластик хвостового оперения пришелся точно в висок.
Звук лопнувшего визора совпал с абсолютной тишиной.
Боли не стало. Не стало ничего.
Не было темноты, которую так любят описывать поэты. Не было мягкого, затягивающего туннеля со светом в конце, который так обожают авторы брошюр про околосмертный опыт. Был белый шум. Тот самый звук, который стоит в ушах, когда выходишь из звукоизолированной операторской после двенадцатичасовой смены.
Высокочастотный, давящий на барабанные перепонки писк мертвого канала.
Антон падал. Или летел. Или просто существовал в пространстве без вектора гравитации. У него не было тела. Он попытался поднять руки, чтобы ощупать голову, но команды не дошли до адресата. Нервные импульсы уходили в никуда, как пакеты данных в отключенный роутер. Сознание осталось единственным функционирующим органом, застрявшим в пустоте.
«Клиническая смерть»,— отстраненно констатировал внутренний голос, привыкший ставить диагнозы даже во сне. — «Мозг ловит последнюю галлюцинацию перед гипоксией. Сейчас будут чертики с вилами или бабушка с пирожками».
Но вместо чертиков пространство начало меняться. Белый шум сменился звуком работающего люминесцентного светильника. Самым мерзким звуком на земле — низким гудением дросселя, прерываемым едва слышным потрескиванием ионизирующегося газа.
