Дождь барабанил по булыжной мостовой Кольцевой улицы с монотонной настойчивостью метронома, отсчитывающего последние мгновения чьей-то угасающей жизни, и капли разбивались о каменные выступы старых доходных домов, стекали по проржавевшим водосточным трубам и собирались в мутные, подёрнутые радужной маслянистой плёнкой лужи, в которых отражались редкие газовые фонари, зажигаемые в этом районе Нижнего города поздно и гасимые рано из экономии драгоценной магической эссенции. Элиан шёл сквозь эту водяную завесу, ощущая кожей каждую каплю, но не чувствуя холода, потому что его кожа остыла настолько, что дождевая вода казалась почти тёплой, а сердце билось всё реже и тише, словно старинные напольные часы в заброшенном особняке, у которых заканчивается завод и которые вот-вот замолкнут навсегда.
Запах ударил в ноздри раньше, чем он увидел тело, — сложный, многослойный аромат, сотканный из сладковато-медного артериального букета, едких нот животного страха и чего-то ещё, почти неуловимого, мерцающего на самой границе восприятия, подобно миражу в пустыне или отблеску далёкой звезды, которая уже погасла, но чей свет всё ещё достигает земли. Так пахнет только что сотворённая магия, оставляющая после себя шлейф озона и тлеющих звёзд, и этот запах пробуждал в Элиане смутные воспоминания о чём-то древнем и запретном, о временах, когда мир был моложе, а границы между возможным и невозможным оставались куда более зыбкими. Он замедлил шаг, сознательно замедляя своё продвижение вперёд, хотя внутренний голос, ставший в последние дни особенно настойчивым и требовательным, почти истеричным, твердил ему ускориться, найти источник этого пьянящего аромата, утолить раздирающую гортань жажду любым доступным способом. Элиан сжал кулаки в карманах длинного чёрного плаща, чувствуя, как заострившиеся ногти впиваются в ладони, оставляя на бледной коже полумесяцы вмятин, и заставил себя думать о геометрии дождевых потоков, о математических закономерностях движения воды по наклонным поверхностям, о чём угодно, лишь бы отвлечься от пульсирующей жилки на шее проходящего мимо ночного сторожа.
Переулок ответвлялся от основного проспекта узкой каменной кишкой, зажатой между двумя облезлыми доходными домами с тёмными, слепыми окнами, и именно там, у ржавой пожарной лестницы, прикреплённой к стене головками болтов, которые давно уже срослись с кирпичной кладкой в единое целое, лежало тело, распростёртое на мокрых булыжниках с какой-то неестественной, почти балетной грацией. Элиан увидел его одновременно с тем, как очередной порыв ветра разорвал плотную пелену дождя, открывая картину, достойную кисти какого-нибудь безумного художника, решившего запечатлеть момент перехода души из одного мира в другой, тот краткий миг, когда человек уже умер, но его тело ещё хранит остаточное тепло жизни. Мужчина лежал на спине, широко раскинув руки и устремив остановившийся взгляд в бесконечное ночное небо, а дождь уже наполовину заполнил его открытые глаза, создавая иллюзию, будто мёртвый плачет чистой небесной водой, оплакивая собственную безвременную кончину. Горло было разорвано, но совсем не так, как это делают вампиры — грубо, жадно, яростно, оставляя после себя рваные края и характерные следы клыков, похожие на пунктуацию смерти. Эта рана была почти хирургической, словно некто сначала провёл невидимым скальпелем по изгибу сонной артерии с точностью до миллиметра, а затем уже приложил губы к аккуратному надрезу, действуя с холодной, расчётливой методичностью опытного патологоанатома.
