Во мраке сдавленного нёба, под плясом бархата Ульгéня: ты слышишь вой чужой себе на злобу. Со смехом вспоротой гиены.
Турá – священный круг. Запри все двери, младая рука… Голодный вор, проклятый Бук, Откусит нежные малюточки бока.
Утренний сквозняк пробежался по мальчишескому носу, из которого капнула кровь. Капля въелась в дерево несуразным пятнышком, и стол сразу затрясся: по голове с размахом вдарила отцовская рука.
– Вьюник, паразит.
Батька не говорил – рычал. Вечно голодный бурый медведь с тоской по дикой берлоге – не нравилась ему выхоженная матерью просторная айлу, их общий дом вот уже как пятнадцать лет после перехода через речку Чемал.
– Слушайся отца. Уже одиннадцать песен прошло, ты всё дурью маешься.
Наставления матери были с запахом укора, недовольств и сожалений. И ещё подгорелой каши с мясом – вязкий навар склеивал зубы.
– Не выспался… – бурчал Вьюник, пытаясь заглушить звон в ушах.
– Ночами никому спать не даёшь. Бестолковый.
– Да не я-то, пап!
Ошибка. Встал из-за стола раньше отца и получил ещё один шлепок. Обидно до сдавленной груди и поджатых губ…
Вьюник перестал быть ребёнком, как только родилась его сестрёнка Сынмá: большие наливные щёчки, пухлые ножки, что стучали по воздуху как ошалелые и благозвучный детский смех… На зависть духам гор и водоёмов. Сокровище семьи, талисман счастья.
И подлинное проклятие.
Казан вылизали, за собой прибрали. Настала пора работы. Свои поручения Вьюник выполнял быстро и сразу же сбегал: его следы скрывали облака. Пока тени кусают огород и стойла – взор отца рассредоточен. По числу углов жилища, что напоминало деревянную юрту, можно судить о благосостоянии семьи. Айлу Бату, отца двух детей и мужа, была одной из самых больших. Но все богатства омрачались единственным жителем… их сыном.
В защищённой горной «змеёй» долине по утрам спокойно, только животина лениво машет хвостом, будто хвастаясь, у кого кучи больше. На юге раскинулись вольные пастбища и манили своим простором лукавый ветерок, пробившийся из каменных трещин.
Восседавшие под шатром ткачихи уже с утра провожали Вьюника громким молчанием: подбородки, как сушёная курага, только и кривились, если мальчишка зыркнет куда не надо. Не любили селяне «дурачка-вьюнка», неспокойным он был, с гаденькой коркой. Все дети как дети: купаются в речке, гоняют горностая и радуются сжиганию чучела на ярмарке Дьылгаяк1[1], провожая год.
А этот… Суетлив. Проблемное дитя. Ни с кем не мог найти общий язык.
Сам Вьюник прекрасно знал, что о нём думают, но плевался как чертёнок, строя рожицы.
