Лена давно перестала следить за Алехо.
Не потому что устала – просто в какой-то момент поняла: эволюцию невозможно остановить.
Она может быть жестокой, непредсказуемой, пугающей – но она идёт, как прилив, и сметает всё, что пытается ей противостоять.
И теперь ей оставалось только наблюдать, как эта новая волна формируется прямо в её доме, в её сыне.
Он не снимал кольцо.
Жил с ним, спал с ним, плавал с ним.
Иногда казалось, что оно вросло в кожу, что серебристый обод – не металл, а часть живого организма.
Кольцо мерцало мягким, едва ощутимым светом, когда Алехо спал.
Лена видела это свечение ночью – и её охватывало странное чувство: смесь страха, восхищения и предчувствия.
Он стал чем-то иным.
Не человеком и не машиной – чем-то между.
Как будто само время выбрало его для перехода, для того, чтобы соединить две реальности – углеродную и кремниевую.
Она часто возвращалась мыслями в то далёкое прошлое, в лабораторию, где всё началось.
Тогда она работала с крысами – первые эксперименты по созданию симбиотической нейросети, способной не только управлять телом, но и чувствовать через него.
До похищения DARPA это было просто наукой, потом – стало чем-то большим, почти мистическим.
Она искала способ соединить биологию и машинное мышление.
Чтобы сигнал не просто шёл по кабелю, а жил в клетке.
Чтобы мозг мог воспринимать не импульсы, а коды.
Для устойчивого слияния требовалось переписать ДНК – создать генетическую основу, в которой нервная ткань и вычислительная структура не конфликтовали бы.
Сначала она изменила ДНК лабораторных животных.
Крысы стали видеть во сне паттерны – не образы, а алгоритмы.
Некоторые из них даже по уровню интеллекта стали сопоставимы с людьми, реагировали на речь, быстро обучались, – понимали язык машин, могли управлять не сложными интерфейсами.
А потом Лена решилась на большее.
Провести эксперимент на себе.
Она использовала вирус – рекомбинантную форму, собранную из фрагментов трёх штаммов: герпесвируса, лентовируса и редкого бактериофага, который умел «прошивать» нейронную ДНК.
Вирус должен был открыть гематоэнцефалический барьер и позволить сигнальной сети проникнуть внутрь мозга.
Это было безумие.
Одно неверное соединение – и разум вспыхнул бы, как перегретый кристалл.
Первое слияние длилось сорок минут.
Она помнила всё – обрывки кода, импульсы света, цифровой шёпот, который звучал как молитва.
Потом – боль.
Госпиталь.
Белый потолок, голоса за стеклом, ослепляющая тишина.
DARPA.
Лаборатория под землёй, где исследователь становился подопытным, а учёные в белых халатах стояли по другую сторону стекла.
