Запах гари, казалось, преследовал её, как неумолимый, бесплотный призрак, чьи ледяные пальцы невидимой удавкой обвивались вокруг шеи, сжимая горло до хрипоты и не позволяя сделать полный, глубокий вдох, и Эвис с холодящим душу, всепоглощающим ужасом понимала, что теперь этот запах навсегда станет неотъемлемой частью её самой — не просто смутным, постепенно тускнеющим воспоминанием о пережитой трагедии, но и неким незримым, выжженным на самой её сути клеймом, которое будет сопровождать её до конца отмеренных дней, как бы отчаянно ни старалась стереть его из памяти.
Даже сейчас, когда старый дом, в котором она выросла и была счастлива, остался далеко позади, за чёрным, непроницаемым провалом ночного леса, за холмами, усеянными остывающими, ещё тлеющими углями, за извилистой, холодной рекой, которую она перешла вброд, отчаянно цепляясь за скользкие, покрытые тиной камни, этот запах не отпускал её, впитываясь в расширенные от страха поры кожи, смешиваясь с едким потом, засохшей кровью и дорожной грязью, превращаясь в тошнотворный, приторный аромат безысходного отчаяния. Она бежала, не разбирая дороги, ведомая лишь животным инстинктом выживания, хотя босые ноги давно превратились в сплошное месиво из пульсирующей боли, нечеловеческой усталости и кровоточащих ссадин, а легкие горели так, будто она сама проглотила то самое адское пламя, которое сожрало её детство, оставив после себя лишь горький вкус потери на губах и всепоглощающую пустоту где-то глубоко внутри.
Ветви низко нависающих деревьев безжалостно хлестали по лицу, оставляя на бледных щеках длинные багровые полосы, острые, словно ножи, сучки царапали худые плечи, а подол некогда белоснежной ночной рубашки, и без того разорванный в клочья, постоянно цеплялся за выступающие из земли корни и колючий сухостой, но она почти не замечала этих мелких ран, потому что вся её воля была сосредоточена на одной-единственной, жизненно важной цели —бежать без оглядки так быстро, как только позволяли ослабевшие от первобытного ужаса и перенапряжения ноги.
Каждый судорожный вдох отдавался в груди надсадным, свистящим хрипом, похожим на предсмертный стон раненого, загнанного охотниками зверя, а перед глазами, несмотря на непроглядную ночную темноту, стояла одна и та же картина, яркая, словно выжженная калёным железом на внутренней стороне век: мать, вскинувшая руки в последнем, полном отчаяния жесте, чтобы создать перед дочерью стену из ревущего огня, отделившую Эвис от безжалостных преследователей и отец, чей голос, удивительно спокойный и твёрдый, прозвучал сквозь грохот пламени, как тихая молитва: «Беги, Эвис. И никогда не оглядывайся».
