В доме пахло чаем и чем-то давно остывшим.
– Я не понимаю, – сказала мать ровно, не повышая голоса. – Ты ведь умная девочка, Минерва. Зачем раз от раза упираться, отказываться от того, что сделало бы твою, нашу жизнь лучше? Откуда в тебе это?
– Это не упрямство, – Минерва сжала пальцы на краю стола. – Это то, чем я хочу заниматься.
– Писательством? – мать устало усмехнулась. – Там нет работы. Там нет достойных партий. Там нет денег. Это развлечение для господ, пустая прихоть, а никак не настоящая жизнь.
Отец сидел у окна и держал чашку из сервиза прабабушки обеими руками, хотя чай в ней давно остыл. Он смотрел куда-то сквозь них – сквозь препирающихся мать и дочь – с неестественно отстраненным видом, который в последнее время всё сильнее напоминал Минерве скульптуру, а не живого человека. Снаружи затихал вечер.
– Вы ни разу не взяли даже в руки то, что я пишу, – сказала Минерва.
Голос дрогнул от злости. Вместе с ним дрогнуло пламя свечи, стоявшей на столе. Минерва намеренно задержала взгляд на огне: если смотреть достаточно долго и не отворачиваться, то, возможно, сегодня ей удастся не дать волю эмоциям и не проиграть матери эту войну.
– Знаю достаточно и без этого, – резко ответила мать. – Пера у тебя не отнять, это правда. Лишись ты чернил, писала бы плотью и кровью – тебя не переупрямить. Но этим позволяю заниматься исключительно в свободное время. Оно придёт после: сначала нужно встать на ноги и найти мужа.
– А вы? – Минерва резко повернулась к отцу, чувствуя, как начинает задыхаться от этих разговоров. – Отец, неужели вам нечего сказать?
Он вздрогнул, точно его окликнули неожиданно.
– Господь... – начал он, не отводя взгляда от окна, и Минерва сразу поняла, что больше слушать не в силах.
– Не надо. Просто не надо.
Отец сделал глоток чая и более ничего не сказал. Беззвучно поставил фарфор на скатерть. Снова и снова он оставался в сторон, Минерве было бы легче, проявляй он себя хотя бы подобно матери: там хоть слова, хоть голос, хоть живое раздражение. Его молчание она несла на себе с раннего детства – ощущение собственной несущественности, прозрачности для этого дома. Отец вспоминал о ней только тогда, когда хотел показать прихожанам благочестивую и покорную дочь.
Минерва встала так резко, что стул скрипнул по старому паркету. Когда-то он блестел свежим лаком – так рассказывала бабушка. Дом был в почёте у старой королевы, однако вот уже несколько поколений не рождалось ни одного наследника, и род пришёл в сильнейший упадок. Последним гвоздём в крышку гроба рода Сергрейв стала Эмброуз - мать Минервы, которая в юности вышла замуж за Доминика, сына крупных банкиров. Только тот, в силу великой богобоязненности, не пошёл по стопам родителей: вопреки их воле, стал служителем церкви ещё в университете, а после окончания Оксфорда принял рукоположение у знакомого викария. Единственной причиной, по которой бабушка спустила Эмброуз эту выходку с рук - Доминик согласился взять фамилию и продолжить род Сегрейвов.
