Гордыня пепла и Узнавание
Ночная кузня Вульфа гудела тихим, ровным жаром. Остывал кирпичный горн, а тяжелый запах горелой окалины и льняного масла плотно висел под низкими потолочными балками.
Андрей уже ушел, оставив Рим и Готию наедине с их перекованным, новообретенным статусом граждан одной крепости. У огромной дубовой колоды с наковальней, переминаясь в скрипучих старых калигах, стоял центурион Варрон. Он смотрел, как старый седой Гай Валерий, когда-то носивший белоснежную тогу патриция с пурпурной каймой, сейчас в грязном кожаном фартуке сдувает угольную пыль с куска пергамента. А в метре от него, опершись на массивные подлокотники своей деревянной каталки, застыл исполинский немецкий кузнец-калека Вульф. В его глазах отражались остывающие красные угли.
Варрон, прошедший ад дунайских легионов, хрипло усмехнулся. В этой усмешке была и горечь рухнувшего античного мира, и восхищение вывернутой наизнанку логикой лесного Городища.
— Подумать только, — центурион провел грубой ладонью по покрытому зазубринами краю деревянного щита, лежащего в ремонте. — Юпитер сошел с ума. Мир перевернулся кверху дном... Высокородный римский патриций-архитектор ползает в глине и чертит подземные клоаки для дикого лесовика в куртке из шкуры ящера. А лучший гладиаторский кузнец лудусов скует этому же дикарю гвозди. Как мы до этого дожили, Гай?
Старый архитектор медленно свернул пергамент. Он даже не нахмурился от солдатского подкола Варрона. Его лицо было спокойным, высеченным из того самого камня, который он клал в основания бань.
— Ошибаешься, Марк Варрон, — глухо, но твердо ответил бывший аристократ, поднимая усталые, глубоко посаженные глаза на сотника. — Тот, кого ты по привычке называешь «диким варваром», за полгода сотворил в этом холодном торфянике то, о чем гниющий на глазах Сенат в Риме не смеет даже мечтать. Он дал моим знаниям жить. Настоящий дикарь — это императорский префект, который воровал мои чертежи, мешал известь с песком ради жадности и позволил эпидемиям убивать детей в трущобах Империи. Андрей... он строит жизнь. Я горжусь тем, что мои руки по локоть в его северной грязи.
Варрон задумчиво помолчал. Спорить с фактом, что они впервые за годы спали в тепле, с полным желудком и не боясь удара ножом в спину от своего же центуриона за кусок хлеба, было бессмысленно. — Если боги и вправду отвернулись от Рима, — бросил напоследок легионер, направляясь к тяжелой дубовой двери кузницы, — значит, наш новый Рим теперь пахнет этим вашим угарным дымом. Бывайте, старики. Центурион ушел, впустив холодный ветерок ночи, оставив немца и римлянина одних.
