«Одушевлённое орудие лучше неодушевлённого».
Аристотель, «Политика»
Осенью того года в городе не было завтраков. Люди уходили на работу до рассвета, потому что не спали, и возвращались затемно, потому что боялись коротких путей через пустыри — и к декабрю город привык к страшному слову «Садовник», произносимому с той интонацией, с какой обычно произносят название урагана.
Могилы нашли в октябре. Потом ещё, и ещё. Над каждой — растение, подобранное с садоводческой дотошностью: над пекарем мак, потому что мука; над школьной медсестрой — фиалки, потому что белые халаты; над водителем междугородного автобуса — клевер на вытянутой грядке, четыре метра в длину, точно по длине могилы. Газеты писали «посмертная эпитафия по профессии». Прокурорская сводка писала «серийный убийца, демонстрирующий знание флоры и биографии жертв». Никто не писал главного: того, что это на самом деле было любовь. Кто-то очень аккуратный, очень терпеливый и очень влюблённый — в свой сад.
Дело легло на троих случайно, как ложится всё главное в жизни. Старший следователь, у которого оно было в производстве, лёг на больничную койку с инфарктом — организованный человек, он и умирал по расписанию. А троих молодых, которых тогдашний начальник управления, помявшись, свёл в рабочую группу, знали между собой не больше, чем соседи по дачному участку: кивают через забор и всё.
Ренат Зарин пришёл из психиатрии — тихий, тридцатилетний, с привычкой задавать вопросы, от которых собеседник сначала не понимал, что его, собственно, спросили. Сергей Поладин был переведён из отдела по особо важным: строенный, быстрый, с золотой печаткой, о которой говорили больше, чем о его делах. Дмитрий Канов — аналитик, вдовец, старше обоих на десяток лет — пришёл с коробкой карт и разложил их по столу, не поздоровавшись, потому что считал приветствие тратой рабочего времени.
Первую неделю они работали врозь, как и положено трём незнакомым людям. Вторую неделю — уже не могли расстаться, хотя никто из них этого не произнёс вслух.
Канов нашёл первым. Он не искал убийцу — он искал закон, по которому располагались могилы, и сделал это так, как делают истинные диагносты: отложил в сторону биографии жертв, возраста, связи, всё, что предлагала методичка, и нанёс на карту только точки. Точки легли в окружность радиусом четыре километра. Центром окружности был питомник, закрытый в девяностых, — тридцать гектаров вырубленных яблонь, тридцать гектаров чертополоха.
— Он не выбирает места, — сказал Канов, ткнув карандашом в центр. — Он восстанавливает сад. Когда-то здесь росли все эти растения. Он сажает их там, где они росли, и хоронит рядом тех, кто по его классификации им соответствует. Пекарь под маком — там был мачтовый ряд. Мы ищем связь между людьми. А надо искать связь между могилами. Человек — это подпись. Карта — это почерк.
