Агония света.
Глава 1. Дно
Я пришла на мост, когда солнце уже умирало.
Оно истекало кровью в чёрной воде — багровые потёки расползались по ряби, словно рана, которую некому исцелить. Я смотрела на это и чувствовала странное, горькое родство. Мы с этим закатом были похожи. Оба догорали. Оба никому не были нужны.
Ветер трепал мой плащ — старый, чужой, украденный с чьего-то огорода месяц назад. Под ним — платье, которое я не стирала так давно, что оно намертво пропиталось запахом подворотен: сыростью, дымом, чужим потом. Я помнила времена, когда одежда пахла лавандой. Мама всегда клала в сундук мешочки с сушёными цветами. «Чтобы ты пахла летом, моя Эли», — говорила она.
Мама. Я запретила себе думать о ней. Но мысли не слушались. Они вообще никогда не слушались — чужие мысли, чужая боль, чужие страхи. Они лезли в мою голову без стука, как непрошеные гости, и оставались там гнить.
Я подошла к самым перилам. Пальцы легли на холодный камень. Внизу, в тридцати футах подо мной, вода билась о каменные опоры — жадно, нетерпеливо. Она ждала.
Наклонившись, я увидела своё отражение.
Из воды на меня смотрела чужая женщина.
Я помнила себя другой. Тоненькая девочка с пепельными косами, которые мама заплетала, напевая глупые песенки. У той девочки был смех — звонкий, как колокольчик, и глаза чистого небесного цвета.
Сейчас из реки глядело существо с заострившимися скулами, обтянутыми восковой кожей. Глаза запали так глубоко, что казались двумя чернильными провалами — проклятие всегда проступало в минуты сильных чувств, выедая голубизну из радужки. Под этими глазами залегли тени — не синяки недосыпа, а нечто иное. Следы чужой боли. Я носила их, как медали. Вернее, как клеймо.
Висок пересекала тонкая голубая нить вены, пульсирующая даже сейчас — слишком близко к поверхности, слишком заметно. Я выглядела так, будто меня можно разбить одним прикосновением. Хрупкая. Прозрачная. Фарфоровая кукла, которую выбросили за ненадобностью.
Я подняла руку к лицу. Рукав плаща соскользнул, обнажив запястье. Даже в сумерках было видно — оно всё исполосовано. Не порезы, нет. Это были чужие раны. Когда я вытягивала боль из умирающих и больных, их увечья иногда отзеркаливались на моей коже. Вот этот рваный шрам — девочка, попавшая под телегу. Вот этот ожог — старик-погорелец. А вот эти три параллельные линии — женщина, которую ревнивый муж полоснул ножом. Я спасла её. Она выжила и ушла к нему обратно. А шрамы остались у меня.
Я вела счёт. Неосознанно, как другие считают дни до праздника. Сто сорок три человека. Сто сорок три раза я вбирала в себя чужое страдание, чтобы подарить им облегчение. И знаете, что я получила взамен?
