Посвящается тем, кто не допил кофе, потому что не мог оторваться от страницы.
ПРОЛОГ
Тот, кто лежал лицом вниз
Дубовый паркет был холодным. Я это знал, потому что сам выбирал его три года назад в магазине «Дом Пола» на Лиговском проспекте. Мы с Леной тогда поссорились: она хотела ламинат — светлый, скандинавский, дешёвый, — а я настоял на дубе. «Он теплее», — сказал я. Глупость, конечно. Паркет не бывает теплее или холоднее. Это просто дерево. Но я хотел, чтобы в доме было что-то настоящее. Что-то, что переживёт нас.
Паркет пережил. Лена — нет.
Труп лежал лицом вниз. Руки раскинуты в стороны, как у распятого, но без гвоздей. Пальцы скрючены, ногти впились в дубовые доски — последняя судорога, последняя попытка удержаться за эту жизнь. Кровь уже начала сворачиваться по краям, становясь из алой тёмно-бордовой, почти чёрной. Она растекалась по шведскому паркету, затекая в щели между досками, как ртуть — медленно, неумолимо, как будто время само превратилось в жидкость и теперь ищет путь вниз, к фундаменту, к земле, к тем самым корням, из которых когда-то сделали эту доску.
— Вы его знаете? — спросил следователь.
Его голос прозвучал откуда-то издалека, из-за ватной стены моих воспоминаний. Я с трудом оторвал взгляд от паркета.
Следователь был молод. Лет двадцать восемь, не больше. Свежевыбритый, с розовой, ещё по-детски нежной кожей, которую только начинает трогать утренняя щетина. От него пахло дешёвым одеколоном — «Карфаэль» или что-то подобное, что продают в переходе метро, — и крепким кофе из автомата, того самого, который стоит пятьдесят рублей и который пьёшь только потому, что больше ничего нет. На его лице читалось всё: он здесь первый день на настоящем убийстве, он хочет казаться профессионалом, он боится, что его разоблачат. На пиджаке — приколот бейдж с именем. Лейтенант Соболев. Я запомнил. Такие или становятся хорошими следователями через десять лет, или уходят в охранники в тот же год.
— Нет, — сказал я.
— Вы уверены? — переспросил Соболев. В его голосе прозвучала нотка сомнения, смешанная с надеждой. Он хотел, чтобы я сказал «да». Хотел зацепки. Хотел, чтобы дело не оказалось висяком в его первую же неделю.
— Уверен, — ответил я и сам удивился, как легко сорвалось с языка это «уверен».
Я не смотрел на труп. Не мог. Вместо этого я смотрел на её портрет на стене — большой, в деревянной раме ручной работы, которую Лена заказала у какого-то умельца на Ярмарке Мастеров. Она улыбалась с фотографии. Та же улыбка, что и в день, когда мы выбирали этот проклятый паркет. Широкая, немного асимметричная — левый уголок губ поднимался чуть выше правого, из-за чего она всегда выглядела слегка ироничной, даже когда говорила серьёзные вещи. «Ты слишком много думаешь, Савелий», — говорила она. — «Жизнь проще, чем тебе кажется». Она ошибалась. Жизнь никогда не была простой. Она просто была короткой.
