Фултон, штат Миссури. 5 марта 1946 года.
Микрофон фонил.
Эрл Хиггинс стоял на коленях за кулисами спортивного зала Вестминстерского колледжа и крутил верньер на усилителе — латунный, тёплый от пальцев, с тугим ходом на четверть оборота. Фон шёл низкий, утробный, шестьдесят герц — наводка от силового кабеля, который электрик протянул утром поперёк сцены, не догадавшись развести его с микрофонным на три фута, как Эрл просил. Эрл просил дважды. Электрик — Хэнк Маллиган, с Третьей улицы, тот, что чинил проводку в баптистской церкви и закоротил орган на Пасху, — оба раза кивнул и оба раза сделал по-своему.
Теперь микрофон фонил, и через двадцать минут к этому микрофону подойдёт Уинстон Черчилль.
Зал гудел. Три тысячи человек — в городке, где по воскресеньям на главной улице можно пересчитать прохожих по пальцам, а пальцев хватит. Эрл видел их снизу, из-за фанерной перегородки: первые ряды — костюмы, галстуки, крахмальные воротнички, запах одеколона и мокрой шерсти, потому что утром прошёл дождь и тротуары не просохли. Дальше — студенты, военные из Форт-Леонард-Вуд в форме цвета хаки, жёны фермеров в шляпках, купленных вчера в магазине Дженкинсов на Корт-стрит — Эрл знал, потому что жена его, Дотти, тоже купила голубую, с лентой, и утром примеряла перед зеркалом и спрашивала, не слишком ли, а он сказал — нет, нормально, — и ушёл проверять микрофоны, потому что микрофоны не спрашивают, слишком они или нет.
Он вытер потные руки о брюки. Март в Миссури — рано для пота, но зал набит, и от трёх тысяч тел поднимался жар, и пахло тем, чем пахнет любое скопище людей, ждущих чего-то важного: нафталином от выходных пиджаков, табаком с крыльца, по́том, волнением. Волнение имеет запах — кисловатый, резкий, похожий на запах нагретой радиолампы. Эрл знал этот запах — он чинил приёмники.
До войны он чинил приёмники в мастерской на Маркет-стрит, между скобяной лавкой и парикмахерской Фрэнка Делани, — паял контакты, менял лампы, подстраивал конденсаторы. Женщины приносили свои «Филко» и «Зениты», обёрнутые в кухонные полотенца, и объясняли: шипит, хрипит, ловит только проповедника из Сент-Луиса, а хочется музыку. Эрл брал аппарат, снимал заднюю стенку, и оттуда несло пылью, прогорклым трансформаторным маслом и ещё чем-то — тем запахом, который издаёт электричество, когда ему тесно в проводе: горячим, чуть сладковатым, как будто провод потеет.
На войне он стал радистом — Третья армия, Паттон, Арденны. Рация SCR-300, семнадцать килограммов на спине, батарея на шесть часов, частота — сорок четыре мегагерца, и голоса в наушниках — свои и чужие — перемешанные с треском эфира, с воем глушилок, с тем белым шумом, который заполняет пространство между словами и в котором, если слушать долго, начинают мерещиться другие голоса, ничьи, неоткуда, просто шум, притворяющийся речью.
