Дождь шёл третий день, и дорога от усадьбы до трактира превратилась в реку из глины. Лошади вязли по колено. Люди шли пешком, ведя их в поводу, и никто не разговаривал.
Он шёл последним. Так было заведено: командир смотрит в спины своим, а не наоборот.
В трактире их ждали. Хозяин выставил кружки и хлеб и ушёл спать, не спросив ни о чём, — за четыре года люди в этих краях научились не спрашивать, если у гостя на плече под рукавом три когтя. Огонь в очаге лизал сырые дрова и не давал тепла.
Лучник положил перед ним кожаную сумку. Сумку сняли с седла наместника, когда всё уже кончилось, и никто не заглянул внутрь. Незачем было. Они знали, зачем приехал наместник Ойлен. Управляющий барона Вельда сказал им это в лицо, с дрожью в голосе, с честными глазами: столица прислала человека вешать. Ойлен привёз списки. Три деревни — за недоимки, за бунт, за то, что кормили тех, кого не должны были кормить. Управляющий показал им письмо с печатью. Они видели такие печати раньше.
Он расстегнул сумку.
Сверху лежали чистые рубахи. Ниже — жестяная коробка с сушёными яблоками. Ниже — бумаги, перевязанные шнуром, который его руки автоматически равязали.
Первое письмо было приказом об аресте барона Вельда. Второе — поимённым списком людей барона, которых следовало допросить о хлебных обозах, пропавших в голодный год. Третье — черновиком донесения в столицу, написанным неровным почерком уставшего человека: «Край можно удержать без крови, если убрать одного. Прошу подкрепления не присылать. Солдаты здесь напугают больше, чем помогут».
Он читал медленно. Потом ещё раз. Потом положил бумаги на стол и накрыл их ладонью, как будто их могло сдуть.
За столом сидели одиннадцать человек. Все смотрели на него. Никто не спросил, что в письмах, — он понял по лицам, что они уже знают. Такое чувствуется по тому, как командир кладёт ладонь на стол.
— Нас использовали, — сказал он.
Голос вышел ровный. Он сам удивился.
— Вельд, — злобно высказался лучник.
— Да.
Лучник кивнул, как будто получил приказ, и командир увидел, как того рука ложится на колчан, и понял: ещё одно слово — и они поедут к барону, и через два дня барон будет висеть на собственных воротах, и это будет справедливо, и это ничего не изменит. Ойлен останется мёртвым. Три деревни, которые он собирался спасти, останутся без него. А завтра придёт другой человек с честными глазами и покажет другую печать.
Четыре года назад они начинали с того, что отбивали у сборщиков хлеб. Потом отбивали людей. Потом стало ясно, что закон сюда не доедет, а если доедет, то в виде того, кого следует бояться. И они стали законом сами. Судили быстро. Ошибались редко — так им казалось. Он помнил каждое лицо, которое они выбрали. До сегодняшнего дня ни одно из них ему не снилось.
