Тому, что произошло через три года с хакером Андреем Кожуховым, лишь предстояло случиться. Никто не мог предвидеть будущего, тем более столь отдаленного, в тот момент, когда Андрей – тогда еще сталкер Капон – шагнул сквозь сиреневую завесу портала, возвращаясь в родной мир[1].
Через пару мгновений свечение перехода развеялось в воздухе, всколыхнув у оставшихся в мире Помутнения, кроме объяснимой грусти, и другие мысли и чувства. Возможно, испытывал что-то даже кибер Зан, хотя на его безэмоциональном лице прочесть было ничего не возможно. Зато пес Медок, несмотря на свою теперешнюю разумность, совершенно по-собачьи заскулил, а Олюшка – единственная здесь представительница группировки «ОСА» – невольно шмыгнула носом. Первому было жаль навсегда расставаться с прежним хозяином, ставшим затем настоящим другом, а осица вспомнила о совместных с Капоном приключениях, плюс к чему, пусть и не вполне отчетливо, подумала, что другом тот стал и ей. Взломщик Лом тоже сожалел о прощании с двойником, к которому успел по-настоящему привязаться, особенно после сосуществования с ним в одном теле. Даже отставной полковник полиции Иван Гунтарович Силдедзис, звавшийся теперь Силаданом, – и тот взгрустнул, хоть знал Капона меньше остальных.
Меж тем сочинителя стихов-садюшек Василия Сидорова – иначе сталкера Васюту – переполняло и вовсе целое сонмище мыслей и чувств. Конечно, ему вместе с другими было жаль, что Капон их покинул, буквально ушел навсегда, пусть и не в самом плохом, траурном смысле. Но ведь вместе с другом дверь в тот, родной для них с Андреем мир, закрылась и для него, Васюты. Там остался дом, родители, там осталась вся его жизнь! Но… здесь была любимая Олюшка – и это перевесило все остальное. «А перевесило ли? – лезли в голову невольные мысли. – Не сделал ли я страшную, роковую ошибку, выбрав для себя именно этот, чужой и смертельно опасный мир?» Но тут же его окатило волной жгучего стыда и отвращения к себе – как он только мог подумать такое?! Ведь он в самом деле любил свою Олюшку, любил так, что не представлял без нее жизни, а значит, эта самая жизнь у него теперь новая, как и сам этот неприветливый мир, который теперь для него единственный, который, хочешь не хочешь, но теперь не чужой, а свой.