Когда сравнивать не с чем — то и выживание в углу покосившегося хлева может показаться жизнью. А сам хлев — домом. Но мне было с чем сравнить.
Пока мы всей семьёй ютились на соломенной подстилке, в конце двора, в добротном рубленом доме, жили иначе — по-человечески. Я подолгу засматривался на тамошних обитателей. На тёплый мерцающий свет лучин, что пробивался сквозь щели вместе с духом печёного хлеба. Мать, замечая мой тяжелеющий взгляд, одёргивала меня. Но, кажется, и она понимала, что надолго сил у неё не хватит. Я быстро взрослел.
— Мы зависим от этих людей! — взывала она ко мне, прижимая к себе. — Подумай обо мне, об отце, о сёстрах!
Меня внутри коробило туда от этих слов. Но я в очередной раз отрывал взгляд от недоступной жизни и шёл, где перегородка из деревянных жердей делила единственный свободный угол хлева на две половины. Мать, отец и три мои сёстры были по одну сторону. А сосед со своей женой и её старыми вредными тётками — по другую. Я не знал истории спора наших семей. Но наверное, каждый прикидывал в уме, насколько просторнее стало бы, не будь этой перегородки и тех, кто за ней. Может, и еды бы нам тогда перепадало больше.
Время от времени копившееся напряжение начинало искрить. Сосед с отцом засекались — и завязывалась драка. Я, поддаваясь внутреннему порыву, постоянно рвался на помощь, но мать останавливала меня. Она боялась. И я уже знал — почему.
Если отец с соседом в пылу драки забывались, те, из дома, прибегали на шум, разнимали их и выгоняли на улицу, оставляя на сутки без еды. Устраивать потасовку в помещении было нельзя. Но обитатели дома опасались не самой драки, а лишь того погрома, который следовал за ней.
Драку-то они как раз любили.
И нередко по праздникам соседа с отцом уводили туда — за дом. Где выставлялись лавки, собирались гости, и на тёсаную столешницу с гулким звоном падали медяки — ставки на победителя.
Тайком от матери я забирался на дерево во дворе. Оттуда открывался вид на реку, часть нашего села и, главное, на пространство за хозяйским домом. Спрятавшись в листве, я с гордостью наблюдал, как бился мой отец.
После таких боёв он возвращался никакой. Выжатый, потрёпанный, с кровоподтёками на голове и заплывшими глазами. Заходил в хлев и падал без сил. Мать долго хлопотала вокруг него, пытаясь облегчить муки. И лишь одно утешало меня тогда — сосед выглядел ничуть не лучше. А на следующий день мы все получали немного больше еды.
Но даже несмотря на такие передряги, каждое утро мой отец вставал первым и отправлялся на обход двора. Свою работу он знал и делал отлично. Пока мать с тётками хлопотали в хлеву, прибирались и собирали яйца для дома, отец проверял цельность изгороди. Осматривал округу. Заглядывал в каждый угол — не начали ли где рыть подкоп лисы. Звал хозяев. Те доили корову, забирали яйца, и вся живность выгонялась на луг перед рекой. Двор пустел. И мы получали свою порцию еды.
