Глава первая
Утро моего восемнадцатилетия пахло не свежей выпечкой и сиренью, как я мечтала в детстве, а сыростью осеннего дождя и нафталином, которым был пропитан мой подвенечный наряд. Платье висело на спинке стула, тяжелое, расшитое речным жемчугом, который при тусклом свете октябрьского неба казался не белым, а серым, словно его выловили не со дна морского, а из лужи под окном. Я сидела перед зеркалом в одной сорочке и смотрела на свои огненно-рыжие волосы, рассыпанные по плечам. Люди часто говорили, что этот цвет — благословение, что он делает меня похожей на осеннюю богиню или на лисицу, замершую перед прыжком. Сегодня же мне казалось, что это клеймо. Слишком яркое пятно на фоне предстоящей серой жизни.
Я не любила его. В этом не было ни капли сомнения, ни тени девичьей загадки. Антон Павлович Воронов был старше меня ровно на двадцать два года. Он был сух, высок и пах хорошим табаком и дорогим одеколоном, который должен был, по замыслу парфюмеров, придавать мужественности, но мне лишь напоминал о спертом воздухе кабинета моего покойного отца. Он не был уродлив, вовсе нет. В его сорок лет он сохранил военную выправку, седина только начинала серебрить виски, придавая ему солидный, даже благородный вид. Но глаза… В его глазах цвета мутного янтаря не было ни страсти, ни тепла. Там был только холодный, трезвый расчет. Сейчас этот расчет был направлен на меня, и от этого по коже бежали мурашки, хотя в комнате было жарко натоплено.
За стеной суетилась мать. Её голос, обычно тихий и забитый, сегодня звучал почти истерично-радостно. Она отдавала последние распоряжения кухарке и поминутно заглядывала в мою комнату, чтобы удостовериться, что я не сбежала через окно. Глупости. Бежать мне было некуда. Наш старый дом, доставшийся от деда, уже два года как принадлежал не нам, а банку, а точнее, самому Воронову, который великодушно выкупил наши долги, чтобы через месяц стать полноправным хозяином и этих стен, и моей жизни. Он поступил как купец на ярмарке: увидел красивую, пусть и нищую, вещь, оценил её породу, цвет волос, тонкую талию — и купил, не торгуясь. Я была не женой, я была инвестицией. Ему нужна была молодая кровь для продолжения рода, живое украшение для его нового особняка на Английской набережной и, конечно, повод утереть нос конкурентам, чьи жены уже давно растеряли юный румянец за карточными столами и родами.
Помню день, когда он сделал предложение. Это было не на коленях и не с цветами. Он просто пришел к нам в гостиную, сел в кресло моего отца, которое с его смерти пустовало, словно трон, и, глядя не на меня, а куда-то поверх моей головы на пыльный пейзаж, сказал:
