Незадолго до Ильина дня по селу Милову пошел слух: Елеса, Агнеина дочка, прикармливает пару волков. Соседка Нушка, по прозвищу Квашня, сама видела, как две серые тени проскользнули с выпаса на зады огорода, и там Елеса кормила их чем-то из горшка.
– Я ведь еще тогда видела, вроде как серое что-то мелькнуло, думаю, пес, – рассказывала Нушка бабам у мостков. – И Елеська к избе идет, в руках у нее вроде горшок, да я думаю, мало ли что... А вчера опять гляжу: она идет с горшком, и вроде как два большущих серых пса за кустом вьются. Я думаю, это чьи же у нас такие? А потом она подходит, они к ней бегут, я и вижу: батюшки, господи, да это ж волки! Думаю, съедят сейчас девку, хотела крикнуть – онемела, шевельнуться не могу. А смотрю, она полотенце наземь стелит, что-то раскладывает, один с полотенца ест, другой морду в горшок сунул. Я и думаю...
– Да ладно, что ты думаешь! – прервала ее Стефанида, крестная Елесы. – Ты рассказывай, что видела!
Позабыв о мокром белье и ведрах, пять-шесть баб столпились вокруг Квашни.
– То и видела. Поели они, головами вот так помотали, будто благодарят, и на выпас убежали, а там и в лес.
– Волки?
– Волки, чтоб мне белого дня не видать!
Новость произвела смятение. Побледнел и переменился в лице Пушилин сын Веретно – в конце зимы он повздорил с Елесой на посиделках и с тех пор тайком ждал себе беды. Никишка Телятя вдруг вспомнил, что должен помочь с сенокосом тестю, и сбежал в Любимовку – а на деле-то убоялся, что это ему хотят припомнить случай, когда у него сдохла лошадь, а он потом орал на все село, что ее сглазил Ермолай, Агнеин муж, он до епископа в Плечееве дойдет. Иные бабы разохались: ох, коровушки наши, поедят их всех! У колодца, во дворах, на краю покоса, пока пережидали в тени самый зной, бабы толковали и спорили: кто ссорился с Агнеиным семейством, на кого натравят зубастое лихо?
Люди более разумные, несмотря на клятвы Квашни, ей не очень-то поверили. Одни говорили: мол, известно, и Агнея, и хозяин ее – люди знающие, знатки́2, вот на них и наговаривают. Баб послушать – так Агнея всяку ночь на медведе по селу верхом катается, да не в своем виде, а в свинячьем обличии. Другие отвечали: то-то и оно, что знатки, всякое могут, может, и взабыль волков приваживают. А зачем, спросишь? Затем, как недосчитаемся коровы-другой, а то и десятка, будешь знать зачем.
В густом от зноя воздухе веяло тревогой. Заканчивался сенокос, в лесу созрела черника, на нивах доходила рожь, вот-вот пора будет жать. Стояли ясные, жаркие дни, чуть не всякий вечер где-то за небокраем погромыхивало, даже видели издали блеск молний в тучах. «Илья святым воду развозит! – говорил дед Саваля. – Как бы на нас бочку-то не опрокинул!» Поговаривали, что надо бы сходить с попом в поля и помолиться, чтобы бог уберег от грозы на время жатвы, не дал дождям навалить в сено пуд навоза. А тут еще эти волки! Пушилиха, баба робкая, на другой же день с утра взяла десяток яиц, кусок масла, побежала спозаранку к Агнее, поклонилась по-соседски, просила не помнить какого зла. Агнея заверила, что между ними никакого зла нет, но приношения взяла и очень благодарила.
