Илья потом долго не мог объяснить, почему именно запах. Не цвет — хотя белое пламя разливаемой стали было таким, что глаза слезились даже через защитные стёкла. Не звук — хотя грохот кранов и шипение металла, встречающегося с воздухом, пробивались сквозь ватные беруши и оседали в грудной клетке тяжёлой вибрацией. Именно запах. Мазут, раскалённый кирпич, горькая окалина — и что-то ещё, что он тогда не сумел назвать, а потом всю жизнь не хотел.
Ему было десять лет, и отец взял его на смотровую площадку первый раз.
Площадка висела над цехом на высоте шести метров — решётчатый балкон из уголка и арматуры, выкрашенный в жёлтый, облупившийся до ржавчины. Перила были чуть ниже пояса взрослого человека, а значит, Илье приходилось вставать на нижнюю перекладину и держаться двумя руками, чтобы видеть всё. Отец стоял рядом, положив тяжёлую ладонь ему на плечо — не удерживая, просто держа. Как держат что-то важное.
Внизу жила сталь.
Она текла из лётки в ковш — ослепительно-белая в сердцевине, с оранжевыми краями, где успевала чуть остыть и покрыться тонкой коркой шлака. Искры летели фонтаном, падали на бетонный пол и гасли маленькими красными точками. Ковш — огромный, выше Ильи в три раза — висел на крюке мостового крана и медленно наполнялся, и от него шёл такой жар, что воздух над ним дрожал и плавился, как над асфальтом в жаркий день, только в сотни раз сильнее.
— Смотри, — сказал отец. Не громко, но цех был достаточно тих в этой своей особенной тишине — той, что бывает не от отсутствия звука, а от присутствия одного большого звука, заглушающего все прочие. — Смотри внимательно.
— Я смотрю, — сказал Илья.
— Не на огонь. На то, как льётся.
Илья смотрел. Поток был ровным — не прерывистым, не пульсирующим, а именно ровным, с постоянной толщиной, с постоянным углом. Кто-то там, внизу, держал этот угол. Кто-то управлял этим.
— Видишь? — спросил отец.
— Вижу.
— Это не просто металл. — Отец говорил негромко, почти себе. — Это когда у тебя есть своё — значит, ты сам. Свои заводы, свои руды, свои руки. Нас тогда не согнёшь. Понимаешь?
Илья кивнул. Он не совсем понимал — ему было десять, и слово «суверенитет» он ещё не знал, — но интонацию понял точно. Так говорят о чём-то, во что верят, как верят в таблицу умножения: не потому что красиво, а потому что иначе не считается.
Внизу рабочий в брезентовой робе шёл по мосткам вдоль ковша — проверял что-то, придерживался рукой за поручень. Обычное движение. Будничное.
Илья не увидел, как это случилось. Только — крик. Короткий, резкий, сразу оборванный. Потом — вспышка белого. Потом — облако пара, рванувшее вверх, такое плотное, что на секунду закрыло всё.
