Сердце — хреновая железяка. Подшипник заменил, клапан притер — и порядок. А с сердцем не так.
Я понял это в тот момент, когда перед глазами поплыли багровые круги, а гул коридоров заводоуправления «Металлурга» превратился в эхо.
Голос Лидочки, секретарши Главного технолога завода, казался тонким писком комара. Я видел её расширенные от испуга глаза. Здесь, на четвертом этаже заводоуправления, всё было слишком чистым, слишком тихим и слишком далеким от моих участков.
Я хотел ответить. Хотел, черт возьми, поднять эту папку над головой и вломиться с ней в кабинет к Самохину — Главному технологу завода. Проорать ему в лицо: «Смотри, я их дожал! ЦЗЛ дала заключение — твой временный регламент не держит нагрузку!». Хотел сказать, что теперь корпуса редукторов будут идти по нормальной технологии, которую я выбил в обход его личных интересов. Что теперь мой подчиненный Вадик перестанет гнать пористый мусор, прикрываясь его, Самохина, подписью. Я всё-таки заставил испытателей подтвердить: их экономия — это прямое убийство пилотов
Но вместо слов из горла вырвался только сухой, скрежещущий хрип, похожий на звук заклинившего подшипника.
Папка скользнула по полированному паркету, бумаги — те самые бесценные листы с красными печатями, за которые я отдал жизнь — рассыпались веером по паркету, зашуршав бумагой. Я смотрел на них сверху вниз, и мир вокруг начал схлопываться в одну яркую точку.
Погрузился в темноту. Прямо под камерой. Тринадцать тридцать две. Сорок лет работы — и всё. Последняя мысль была чисто инженерной: «Ресурс исчерпан. Мотор не выдержал нагрузки».
Очнулся — будто кувалдой по башке дали. В нос — вонь: спирт, перегар. Глаза открыл — потолок жёлтый, плывёт, как в детстве на карусели.
— Твою ж… — прохрипел я чужим, дребезжащим голосом.
Протер глаза — и замер. Руки не мои. Длинные пальцы, костяшки сбиты, под ногтями чернота. Руки мастера, которого спиртом травили. Долго и целенаправленно.
Сел на диван, а он заскрипел. Мир качнулся так, что чуть обратно не завалился. Желудок подскочил к горлу, во рту горечь, желчь и всё содержимое желудка попросилось наружу.
— Спокойно, Кузнецов… спокойно… — просипел я, пытаясь унять дрожь в коленях.
Огляделся. Обычная общажная комната. Обои внахлест, старые, от стен кусками отходят, под ними газеты. На полу огромное количество бутылок, раскинутые по всей комнате, «Старый лекарь», в основном.
На обшарпанном столе, среди грязных кружек и окурков, стоял старый стрелочный тестер с обгоревшими щупами. Рядом валялся разобранный паяльник с самодельным жалом из толстой медной шины и целая гора латунной стружки. Видимо, прежний хозяин до последнего пытался что-то делать, паял…, а потом просто допился до ручки.
