Олимп не знал смены времён года. Здесь царила вечная весна: разрежённый воздух вершин и холодный запах амброзии. Тени между мраморных колонн ложились резко, а в тишине казалось было слышно, как в чреве гор нарастают кристаллы.
Артемида стояла у края террасы, чьи перила были вырезаны из цельного куска светлого мрамора. Короткий серебряный лук привычно оттягивал плечо. Серый хитон едва колыхался от ветра, волосы были стянуты в тугой узел — ни одна прядь не выбивалась. Богиня смотрела вниз, сквозь облака, туда, где мир смертных скрывался в предрассветной дымке.
— Неужели снова пересчитываешь свое стадо, сестра? — голос Афродиты прозвучал мягко и лениво. — Твои девы не стрелы в колчане. Хотя, признаю, такие же прямые и негнущиеся.
Артемида не обернулась. Ей не нужно было смотреть, чтобы понять, кто подошел — в воздухе сразу запахло жасмином. Богиня любви шла неспешно. Её сандалии едва касались камня, а пеплос цвета утренней зари казался живым туманом.
— Я наблюдаю за подготовкой к ритуалу, — холодно отозвалась Артемида. — Это требует сосредоточенности, которой тебе никогда не понять.
Афродита остановилась рядом, грациозно опершись на балюстраду.
— О, ритуал! — в ее голосе проскользнула насмешка. — «Ритуал Чистоты». «Обет Тишины». Вы придумываете громкие названия, чтобы девчонки боялись собственной природы.
Она повернулась к Артемиде. Мерцающий взгляд ее глаз, цвета морской волны на закате, встретился с серым, неподвижным взглядом сестры.
— Тебе не кажется, что твоя лучшая жрица… Как ее зовут? Ах да, Алкея! Так плотно сжимает челюсти, что у нее сводит скулы? Это не вера. Это страх.
Артемида наконец повернулась к ней.
— Это не страх. Это дисциплина. Мои воительницы выбрали свободу.
— Свободу? — Афродита подняла бровь. — От чего? От собственных чувств?
— От твоего хаоса, — отрезала Артемида. — От слабости, которую ты называешь любовью.
Повисла тишина. Афродита медленно выдохнув, провела ладонью по нагретому солнцем мрамору.
— Слабость... Какое любопытное определение. Знаешь, что вижу я, когда смотрю на твоих дев? Они так боятся дрогнуть, что забывают дышать. Но сердце, которое бьется строго по приказу, уже не живое. — Она усмехнулась. — Ты называешь силой этот безупречный, мёртвый такт?
Артемида шагнула вплотную. Теперь они стояли лоб в лоб. Серебро и золото, лед и пламя.
— Да, — ее голос упал до опасного шепота. — Я называю это силой. Твоя хваленая любовь оставила после себя больше руин, чем походы Ареса. Ты превращаешь героев в рабов, а города в пепел ради минутного каприза. И ты смеешь рассуждать о силе?
