Всё началось с того, что соседка снизу перестала плакать.
Обычно Вера плакала тихо, по ночам, в промежутке между вторым и третьим часом. Лёжа на диване и глядя в потолок, Артём знал её график точнее своего. Сначала – долгая, тягучая тишина. Потом – сдавленный всхлип, будто тело не выдерживало и ломалось пополам. Потом – монотонный, безнадёжный шепот. Он никогда не разбирал слов. Не надо. Он знал суть. Суть была в том, что полгода назад её сын Игорь пошёл за хлебом и не вернулся. Не погиб. Просто ушёл. Оставил телефон, кошелек, паспорт. Испарился в обычный вторник.
И вот, в прошлую пятницу, тишина.
Артём сначала подумал – уснула. Потом – уехала. Но на следующий день встретил её в лифте. Она везла пакет из «Пятерочки». Улыбалась. Глаза были сухими, спокойными, как два голубых озера после бури. Слишком спокойными.
– Всё хорошо? – спросил он, и язык заплетался от неловкости.
– Замечательно, – ответила она, и её улыбка стала ещё шире, ещё не естественней. – Всё наладилось.
Он кивнул, заперся в своей однушке и сел на пол у входной двери. От неё пахло. Не духами, не бытовой химией. Пахло стерильным кабинетом. Точнее – полным отсутствием запаха. Как будто из воздуха вырезали кусок и заменили его вакуумом.
На следующий день пропал запах кофе из квартиры напротив. Старый профессор Семён Васильевич варил его каждое утро в турке, и густой, горьковатый аромат просачивался через все щели. В семь утра Артем проснулся от тишины. Не просто тишины – от отсутствия ожидания. Его организм, привыкший к кофейному сигналу, забил тревогу. Он выглянул в глазок. Профессор выходил в коридор, чтобы забрать газету. Шёл ровно, спокойно, без своей привычной сутулой задумчивости. Его лицо было гладким, как отполированный камень. На нём не было ни утренней усталости, ни привычной легкой грусти. Не было ничего. Он улыбнулся почтальону той же пластиковой, готовой улыбкой, что и Вера.
Артем отшатнулся от двери.
Третьим исчез звук скрипки. Девочка с пятого этажа, Лиза, репетировала каждый вечер. Она играла идеально, с фальшивыми нотами, но с такой яростной, подростковой тоской, что Артём иногда ставил паузу в сериале и просто слушал. В её музыке жила вся невысказанная боль пятнадцати лет – ссоры с родителями, первая любовь, страх будущего.
Вечером во вторник – тишина. Абсолютная. Он включил на полную громкость телевизор, но звук будто упирался в стеклянную стену и не мог заполнить комнату. Он вышел на лестничную клетку. Из квартиры Лизы доносилась легкая поп-музыка. Веселая, беззаботная, пустая. Как звуковой фон в торговом центре.
