Глава первая. Восемнадцать с половиной
Нож шёл прямо на пальцы девушки.
Марина увидела сначала не девушку, а движение: тонкая ладонь в серой нитяной перчатке потянула край настила навстречу вертикальному лезвию. Лезвие уже гудело, тускло блестело над многослойной тканью и оставляло за собой ровный горячий срез.
Она ударила по красной кнопке раньше, чем поняла, где находится.
Мотор захлебнулся. Нож ещё раз дёрнулся по инерции и замер в двух пальцах от перчатки.
— Ты чего? — вскрикнула девушка.
— Руку убери.
Марина сказала это чужим звонким голосом. Девушка отдёрнула ладонь, а тяжёлый настил, который они держали вдвоём, пополз со стола. Марина навалилась на него животом. Слои оказались скользкими, пружинистыми; нижние полотна тянули за собой верхние. В плечах не хватило привычной силы. На помощь пришла женщина с сантиметровой лентой на шее, подхватила край и резким движением вернула ткань на стол.
— Обе от машины отошли, — приказала она. — Вера, кто тебя учил настил заправлять при включённом ноже? Марина, сядь. Ты белая, как бязь.
Только отойдя к окну, Марина почувствовала запах: тканевая пыль, машинное масло, влажное тепло утюжильного цеха. За стеной били иглы, посвистывал пар, катились тележки. Она знала этот воздух пятнадцать лет и не вдыхала его уже несколько месяцев — с тех пор как новое производство перевело раскрой на автоматический комплекс с вытяжкой.
Но там был 2026 год.
Здесь вдоль стены висели деревянные лекала, у ножа лежал мел, а на доске показателей было выведено: «План января 1980 года — 101,3 процента».
Марина опустила взгляд. Руки были её и не её: короткие ногти, ни шрама от утюга на левом запястье, ни следа от кольца. Халат сидел свободнее, чем должен был. В кармане нашлись ключ на жестяном ромбике с цифрами 204, пропуск и комсомольский билет на имя Марины Сергеевны Долгих, 1956 года рождения.
Тридцатисемилетняя технолог по раскрою сидела в теле двадцатитрёхлетней закройщицы и слышала, как остановленный ею мотор тихо щёлкает, остывая.
— Какой сегодня день? — спросила она женщину с сантиметром.
Та приложила ладонь к её лбу.
— Четвёртое февраля. Понедельник. Ты вчера в общежитии чего пила?
— Ничего.
— Тогда в медпункт.
Марина отказалась слишком поспешно и сразу поняла, что этим только усилила подозрение. Пришлось согласиться на крепкий чай в мастерской и десять минут под присмотром. Женщину звали Галина Петровна Горшкова; это имя всплыло в памяти вместе со знанием, где стоит её кружка и кто из работниц боится ножа. Память молодой Марины была похожа на ящики без этикеток: иногда нужный открывался от случайного слова, иногда не открывался вовсе.
