Пыль, словно невидимый хищник, вцепилась в Каэла. Она проникала в каждую складку его изношенного плаща, оседала на седых прядях, заметалась в глубоких морщинах вокруг глаз, видевших слишком много жестокости. Он шел по Дороге Костей – старинному тракту, который, как извивающаяся змея, пробирался меж выжженных солнцем долин Западных Пустошей. День клонился к закату, и солнце, словно гигантский художник, рисовало длинные кривые тени, напоминающие хищные когти, тянущиеся к одинокому путнику.
Спешка была ему чужда. Это удел тех, кто или глуп, или сломлен отчаянием. Каэл не был ни тем, ни другим. В его походке читалась медленная, но верная решимость, выкованная годами мучительного ожидания, бесконечных тренировок и холодной, ледяной ярости, запертой глубоко внутри. Ярости, которая после того самого дня стала его единственным топливом, единственным подобием тепла в опустошенной душе.
Воспоминания накрыли его внезапно, безжалостно, словно волна цунами. Не пыль, а едкий запах дыма. Не крики ястребов в небе, а пронзительные вопли… Елены. Его любимой Елены. И смех. Противный, леденящий, проникающий до самых костей смех Малкора. Он заставил Каэла смотреть. Смотреть, как огонь пожирает их дом, их надежды, их будущее. Смотреть, как погибает Торин, его младший сын, пытаясь спасти сестру Лиану. Смотреть, как лучший друг, прибежавший на помощь, падает, захлебываясь собственной кровью. И видеть глаза Елены – полные ужаса, любви и последней, безмолвной мольбы – за мгновение до того, как пылающая балка обрушилась ей на голову. Все это – под мерзкий аккомпанемент того смеха.
Каэл сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Боль от ногтей, врезавшихся в ладони, была ничем по сравнению с вечной агонией, засевшей в груди. Он сделал медленный, протяжный выдох, пытаясь затолкнуть эти жуткие образы обратно в темную бездну памяти. Не сейчас. Сейчас ему нужна была ясность разума. Хладнокровный расчет.
Он остановился на вершине холма. Внизу расстилалась долина, медленно растворяясь в сгущающихся сумерках. Где-то там, в этих бескрайних негостеприимных землях, скрывался Малкор. Змея, подло уползшая в свою нору после содеянного злодейства, уверенная в полной безнаказанности. Уверенная, что сломленный человек никогда не сможет подняться.
– Ошибался, тварь, – прошептал Каэл. Его голос, хриплый от долгого молчания и забившей горло пыли, прозвучал чужим даже для него самого. Он поправил меч за спиной – длинный массивный клинок в простых, но надежных ножнах. Это было оружие, созданное не для украшения, а для единственного конкретного дела. Дела всей его жизни.
