Шмель пролетел низко, почти задевая холки.
В нос ударило знакомое — тёплое, вкусное, как от еды, которую только что убрали.
Форвард рванул.
Лапы сорвались о бетон, плечо толкнуло Фортуну.
Воздух оказался пустым. Шмель ушёл.
Показалось.
Утро было привычным. Голодным. Серая крышка неба, рваные ангары позади, бетон под лапами — шероховатый, местами с крошкой. Ветер тянул с руин горечь сожженного пластика. Из трещин поднималась сырость, в которой ещё можно различить людей. Если сильно захотеть и если нос ещё не устал.
Фортуна шла чуть сбоку и впереди. Когда она мотала головой, под горлом у неё звякал медный колокольчик — коротко, узнаваемо. Он просто был. Тонкая нитка звука между ними.
На обочине торчал сигнальный столб. Еле слышно сработала автоматика, реле отстучало тремя парами. Форвард вздрогнул и повернулся. Фортуна остановилась.
В пыли тянулся чужой след — едва читаемый. Дошёл до столба и исчез.
Осколок под шрамом заныл. Форвард замер.
Он оглянулся. Принюхался. Живот стянуло. Он вспомнил ощущение сладкого запаха мяса.
Чуть в стороне, на краю плиты, лежал один засохший кусок чего‑то съедобного. Не различить, то ли сухпай, то ли прессованный корм. Запах у него почти никакой, старый жир и пыль, но желудок требовал. Форвард дернулся к куску, схватил его и разломил пополам. Позволил одной части упасть. Его половина ушла одним рывком.
Фортуна съела упавшую часть медленно. Не спеша. Чувствуя, как крошки царапают горло и язык, и как слюна пытается вернуть их к жизни. Живот отозвался острой, сухой судорогой — еда только раздразнила. Ускользнувшая крошка прыгнула в сторону. Форвард машинально потянулся подобрать и получил короткий тычок носом — "я ещё ем". Перекус не насытил. Только напомнил.
Фортуна вела вперед по остаткам следа, не давая им вернуться туда, где периметр пах озоном.
Форвард шёл рядом, ниже к земле. Нос работал в бетонной пыли и в редких пятнах чужой мочи, в ржавчине и старом дыме. Он все время пытался нащупать впереди хоть что‑то живое. Где теплее плита, где мягче крошка, где пахнет живым следом. Иногда, когда колокольчик звякал, он на миг поднимал морду и снова опускал её вниз.
Носу достаточно всего, что приносил ветер с развалин. Лишь бы не обрывались — её легкий шаг впереди и тихий звон металла. Он не чувствовал себя одиноким среди бетона, пока они были рядом.
Ровный свет уже подбирался ближе. Слюна становилась горькой.
Сектор не предупреждал. Он просто включил режим. Над плитами встала решётка помех. Дроны дали встречную волну и утопили звук во всём диапазоне. Сухой поток. Он вымыл из воздуха остаток следов. Шум осел. Запахи ушли к порогу распознавания.
