Пролог. Голоса
Год спустя Грэг всё ещё иногда забывал, какие мысли его собственные.
Это случалось не часто — реже, чем в первые недели после ядра, когда он мог застыть посреди улицы, пытаясь понять, чей это страх перед высотой заставил его остановиться у края крыши, не его ли это тоска по человеку, которого он никогда не встречал. Но случалось. Сейчас, например — глядя на лист бумаги перед собой, чистый, ничем не заполненный, — он чувствовал чужое желание писать письмо, которое не напишет никогда, человеку, который, возможно, уже не ждёт от него ничего.
Он отложил ручку.
За окном, через которое теперь не смотрела ни одна камера, город жил своей новой, неуверенной жизнью — жизнью места, которое разучилось бояться, но ещё не научилось толком ничему взамен.
Если бы кто-то спросил его тогда, в самом начале — семь лет назад, в кабинке полтора на полтора метра, под камерой, считавшей его моргания, — во что превратится его жизнь, он бы не поверил ни одному слову из правды. Не поверил бы про систему, проглатывающую души. Не поверил бы про человека по имени Мэйсон, создавшего и едва не уничтожившего целый мир, прежде чем спасти его — наполовину, ценой, которую никто не подсчитал заранее. Не поверил бы, что однажды будет сидеть у окна без слежки, неся внутри себя нескольких людей сразу, и называть это, после долгих раздумий, не проклятием, а просто новой формой того, чем всегда тайно являлась человеческая близость — только теперь без права отказаться.
История, которая привела его сюда, началась не с ядра. Не с Мэйсона. Не с письма.
Она началась с камеры в углу, которая моргнула один раз, едва заметно — синхронно с морганием человека, который тогда ещё не знал, что моргает на полсекунды дольше нормы.
Глава 1. Секунды
Камера моргнула. Один раз, едва заметно — синхронно с морганием Грэга, которое затянулось на полсекунды дольше нормы.
Строка выползла в углу монитора: ВНИМАНИЕ: ПРИЗНАКИ УТОМЛЕНИЯ. ШТРАФ ОТЛОЖЕН ДО СЛЕДУЮЩЕГО НАРУШЕНИЯ.
Грэг сел прямо. Раз, два, три. Снова в код — тот же код, что он писал семь лет, строка за строкой, как чётки.
Кабинка была полтора на полтора. Картон вместо стен, камера в каждом углу — может, и больше, настоящих, тех, о которых молчат. Под сиденьем — датчики: пульс, температура, дрожь зрачка. Уснёшь раньше срока — штраф. Позже — тоже штраф: значит, копил усталость незаконно.
Двенадцать часов. Три перерыва. Пятнадцать минут, пятнадцать минут, тридцать. На последних тридцати ты вырубаешься прямо в кресле, и разряд бьёт ровно по истечении лимита.
На стене кто-то выцарапал ногтем, давно, до Грэга: МЕНЯ УБИЛ ТОТАЛЬНЫЙ КОНТРОЛЬ.
