Девушке на каталке восемнадцать, может, девятнадцать. Зрачки с булавочную головку. Кожа холодная и мокрая, как стекло в ноябре. Пульс сто шестьдесят и рваный, будто кто-то внутри неё торопится и всё время сбивается со счёта.
— Два периферических доступа. Монитор, сахар, газы, электролиты. Кислород, аспиратор и набор для интубации сюда. Пока не защитим дыхательные пути, желудок не трогаем. И найдите мне пачку от этого чая, слышите? Не описание, а пачку.
Мы работаем. Мы делаем всё правильно. Я вижу по монитору, что мы не успеваем, ещё до того, как это понимают руки.
Дальше есть провал.
Я помню только, что в какой-то момент подняла голову — и на меня из-под мокрой чёлки посмотрели чужие глаза. Не её. Взрослые, спокойные, чуть насмешливые. Так смотрит человек, который стоит в дверях и ждёт, когда ты закончишь и наконец обратишь на него внимание.
Я моргнула.
И темнота.
* * *
Первое, что возвращается, — тряска.
Меня трясёт мелко и мерзко, снизу вверх, будто везут по разбитой дороге на телеге без рессор. Второе — запах. Пыль, лаванда, конский пот и что-то кислое от сырой шерсти.
Третье — я не могу вдохнуть до конца.
Врач во мне просыпается раньше человека. Не могу вдохнуть — значит, либо лёгкое, либо рёбра, либо давление снаружи. Проверяю. Ребро на месте, боли нет, дыхание симметричное. Значит, снаружи.
Я опускаю глаза и вижу корсет.
Настоящий, костяной, зашнурованный так, что диафрагма ходит на треть амплитуды. Под корсетом — тёмно-синее платье с грубой вышивкой. Из рукавов торчат руки.
Не мои.
Тонкие. Белые. С коротко обрезанными ногтями и заусенцами. Без ожога от автоклава на левом запястье, который я ношу с ординатуры.
Я смотрю на эти руки, и внутри всё останавливается очень чисто, очень тихо, как останавливается сердце — сначала пропуск, потом пауза, потом ничего.
— Госпожа?
Напротив сидит женщина лет пятидесяти, полная, в чепце, с корзиной на коленях. У неё красное обветренное лицо и глаза человека, который спал часа три.
— Госпожа, вам худо? Вы белая, как молоко.
Я открываю рот, чтобы сказать: где я, что за фильм, кто вы.
И слышу собственный голос — высокий, чужой, девчоночий.
— Пить.
Она суетливо лезет в корзину и достаёт флягу. Я беру. Я не пью.
Потому что руки, поднеся флягу к лицу, делают то, что делают руки токсиколога: подносят к носу.
И я чувствую металл.
Не привкус воды из ржавой трубы. Не привкус крови. Отчётливый, лёгкий, узнаваемый металлический след на слизистой — тот, который остаётся не от глотка, а изнутри. Который живёт во рту у человека несколько дней.
