— Доктор, я бы с радостью все списала на паранойю, — мои пальцы нервно скользили по шее, помогая проталкивать слова. — Но смерть реальна. И она преследует меня с самого детства.
Я замолчала, наблюдая за его реакцией.
Передо мной сидел невысокий мужчина лет сорока — седина уже пробивалась в темных волосах, халат был небрежно накинут, будто его надевали на бегу. Пять минут назад он влетел в кабинет, как супергерой в недостаточно белом плаще, одной рукой приглаживая взъерошенные волосы, другой — схватив мою медицинскую карту. Я ждала его приема неделю и наконец была готова к психотерапии.
— Расскажете свою историю?
И я начала рассказывать.
— Когда мне было четыре, я потеряла почти всех родственников за один вечер. Новогодний ужин. Ботулизм. Нашу семью спасла моя внезапная болезнь — праздник мы с родителями встречали в больнице.
Я перевела взгляд в окно, погружаясь в свои первые похороны. Траурная процессия тянулась длинной вереницей гробов. Все плакали. Я тоже хотела как все, но не получалось. Ранние воспоминания давались легко: в детстве не бывает трагедии, даже если горе поглощает твою мать.
— Когда мне было восемнадцать, умерла бабушка. Мы были близки, и ее смерть стала первой настоящей утратой, — я тяжело вздохнула. Кислород застревал где-то в районе гортани, не доходя до легких.
— Марина Евгеньевна, у меня будет просьба, — психотерапевт, заметив, что я поморщилась, стал аккуратнее подбирать слова. — Когда говорите о тех, кого потеряли… Найдите хотя бы две причины их поблагодарить.
— Называйте меня Риной, — вздохнула я. — С полным именем у меня сложные отношения. И лучше на ты.
Он молча кивнул, а я продолжила.
— Благодарна бабушке за любовь к страшным сказкам, от которых стыла кровь. И за то, что научила ругаться со всей деревенской простотой.
Я улыбнулась, вспоминая, как мы с Ба принимали роды у дворовой собаки, и как она от избытка чувств называла щенят святыми мандавошками.
С ней всегда было весело и жутко — как на тех каруселях, что одновременно захватывают дух и заставляют смеяться. Теперь меня качало от горя к горю.
— Когда мне было девятнадцать, убили моего парня. Тело нашли в университетском туалете. Кто и зачем это сделал — не знаю… Среди ночи позвонили из полиции, спрашивали, когда видела его в последний раз. Я тогда слишком хотела спать и сбросила звонок… Это был мой последний здоровый сон.
Тревога сжала горло, исказив голос. Все было ясно и без психоанализа: сон нарушился из-за того, что тогда я позволила себе дальше спать. Пока он умирал, я спала. Неприятным бонусом к бессоннице шли дыхательный невроз и панические атаки.
