Сегментум Обскурус. Сектор Эремор. Субсектор Кадмейский. Планета Восс-Прайм, северный материк, крепость-монастырь Святой Вероники Алой Купели.998.М41, шестой день траурной декады после прорыва на внешнем рубеже.
Я поймал каталку плечом, когда правое колесо соскочило с бронзовой полосы водостока, и мёртвый надзиратель пенитентной команды в саване медленно покатился к мешкам с репкой.
Саван держали три ремня. Четвёртый потеряли ещё на перевалочном посту у Пепельного моста — писарь решил, что мёртвому ремень уже ни к чему, а живому санитару лишняя работа полезна для смирения. Бог-Император любит смирение. Начальство любит его ещё сильнее, потому что смиренный человек молчит, когда тянет чужую ошибку на своём горбу. Сапог скользнул по мокрому скалобетону. Я вдавил каблук в стык плит, схватил край каталки и рванул обратно. За спиной кто-то ругнулся. На соседних носилках раненый захрипел и попросил воды. У мешков кладовщик завопил так, будто я уже залил мешки с семенным фондом трупной жижей.
— Кром, держи! — пискнул Тимон. Он ухватился за саван.
— За раму, сквигова задница, — зашипел я. — За раму держи. Саван оторвёшь, будешь потом сам святому начальству объяснять, почему герой Империума мордой в семенном фонде репы лежит.
Тимон переставил руки на стальные трубы каталки. Руки у него были длинные, худые, ещё мальчишеские, с острыми костяшками. Санитарный халат болтался на нём, как палатка, которую сносило штормом. Четырнадцать лет — возраст дурацкий. Уже хочешь быть мужиком, а тело пока не решило, выдавать тебе плечи или подождать до следующей поставки.
— М-семнадцать кормовая, — сказал Тимон, кивая на мешки. — Из неё же можно масек гнать?
— Из репки-то? Из всего можно масек гнать, если руки не из задницы...
— Матвей, а масек он вкусный?
Я пожал плечом.
— После первой стопки кажется, как будто орк нассал в дезраствор, а потом это благословили марсианские техножрецы.
Тимон скривился.
— Тогда зачем его пьют?
— Потому что дешёвый. Вот и пьют.
— Брикс говорил, что после третьей кружки на вкус уже всё равно.
— После третьей кружки у Брикса только пердёж громче обчного становится. Меньше его слушай.
— Почему, Матвей?
— Потому что ему под сорок, а он водит дружбу с четырнадцатилетними подмастерьями.
— Это что, так плохо?
— Само по себе... Нет. Но как-то настораживает. Между ушей у Брикса твоего пусто и без всякого масека, а уж когда примет на грудь пару стаканов…
— Что?
— В этой пустоте у него начинают заводиться мысли всякие. Не водись с ним, Тимон. Видел, чтобы в нашей казарме старшие специалисты водились с подмастерьями?
