Письмо пришло в четверг, с первой почтой, когда туман над морем ещё не разошёлся и белые крыши городка стояли в нём, как лежащие на дне корабли. Матвей Лозовой вышел на крыльцо за газетой, увидел на ящике длинный конверт с гербовой печатью — синей, аккуратной, похожей на каплю неба — и на секунду закрыл глаза.
Он знал, что письмо придёт. Он подписал бумаги восемь месяцев назад, и с тех пор каждый четверг выходил на крыльцо чуть раньше обычного. Искал конверт и надеялся, что его не будет.
Теперь он был здесь.
Матвей постоял, держа конверт двумя пальцами, как держат горячую кастрюлю, потом распечатал его прямо на крыльце, не заходя в дом. Бумага пахла типографской краской и чем-то ещё — может быть, озоном, может быть, тем самим Институтом, который стоял на мысу за бухтой, белый, стеклянный, похожий на теплицу, вырастившую однажды слишком много света.
«Уважаемый Матвей Сергеевич, — писал кто-то с красивым почерком. — Сообщаем Вам, что процедура завершена успешно. Ваш повторный сын находится в удовлетворительном состоянии, развитие соответствует возрастной норме. Объект готов к передаче в семью. Дата и время получения: в субботу, девять ноль-ноль. Просим Вас заранее определить имя, которое будет носить ребёнок».
«Объект», — подумал Матвей. «Ребёнок». Одно слово холодное, другое тёплое, и оба про одного.
Он сложил письмо и долго смотрел на туман. Потом позвал:
— Вера.
Жена вышла сразу — как будто стояла за дверью и ждала. Волосы она повязала полотенцем, руки были в муке. Она не спросила, что случилось. Она посмотрела на конверт, потом на лицо мужа и тихо сказала:
— Ну вот.
И в этих двух словах было всё: и горе, которое они прожили два года, и надежда, за которую обоим было стыдно, и страх, который они не называли вслух, потому что названный страх имеет привычку расцветать.
— В субботу, — сказал Матвей.
— В субботу, — повторила Вера и вытерла руки о фартук. — Значит, сегодня надо вымыть его комнату.
Она всегда так: любое великое и страшное событие переводит в хозяйство. Вымыть комнату. Сварить суп. Купить новую зубную щётку — синюю, потому что Артём любил синий. Матвей чуть не поправил её — «не покупай синюю, он не Артём» — и вовремя прикусил язык. Язык прикусывать было легко. Сердце — нет.
Всю оставшуюся жизнь до субботы — два дня, которые оказались длиннее, чем два года, — Матвей провёл в теплице.
Теплица была его убежищем и его исповедальней. Стеклянный дом на задах участка, собранный ещё отцом, с облупленной белой рамой и трубой, которая в холодные ночи гудела, как старый кит. Здесь Матвей выращивал то, что умел выращивать лучше всего на свете: черенки.