Глава первая — Утренний колокол
Колокол звонит в тот же час, что и всегда. Три ноты, мягкие, как ладонь на затылке, откуда-то изнутри стен.
Дом просыпается.
Я лежу неподвижно и считаю. Один вдох на колокол. Один на одеяло. Один на тёплый пол под ногами. Мама научила меня считать раньше, чем говорить, и я так и не перестала. Счёт даёт телу занятие, пока лицо ничего не делает.
Вокруг меня спальня наполняется звуками: сорок человек вспоминают, что у них есть тела. Шуршат одеяла. Жалуются пружины. Старый Бенедек кашляет, долго и влажно, как кашляет каждое утро, и говорит то, что говорит каждое утро:
— Ничего. Утренние лёгкие.
— Утренние лёгкие, — соглашается кто-то.
— Доброе утро, Рен. — Это Марисоль, с койки слева. Её пальцы находят моё запястье и легонько сжимают. Я здесь. Так делают все. Это первое, чему дети учатся в Доме, раньше собственного имени: утром протяни руку и убедись, что твои люди ещё на месте.
— Доброе утро, Мари. — Я сжимаю в ответ.
Пол тёплый. Он всегда тёплый. Голос говорит, что он тёплый, потому что нас любят, и когда я была маленькой, я верила в это так, как веришь в пол.
К умывальне мы выстраиваемся по звуку. Сорок человек, сорок пар шагов, шаркающая река, которая знает свои берега. Руки на плечах. Я кладу ладонь на плечо Марисоль, а Томас кладёт свою на моё; ладонь у него влажная. Он уже неделю нервничает и не говорит почему. Вдоль правой стены тянется поручень, гладкий и прохладный, протёртый тремя поколениями пальцев до неглубокого желобка. Поручень, по правде, давно никому не нужен. Мы все знаем сорок один шаг до умывальни. Но всё равно его касаемся. Коснуться поручня значит сказать: я отсюда.
Я тоже касаюсь.
На двадцать шестом шаге в плитке трещина, и там на ширину ладони кончается тепло. Её знают ноги каждого. У каждого пальцы чуть поджимаются над ней, и река на миг запинается. Я слежу, чтобы мои тоже поджимались.
В умывальне вода сама льётся из стены, стоит протянуть руки. Она едва заметно пахнет железом, а под железом чем-то сладким, как цветы, засохшие очень давно. Мыло — мягкий брусок, горький на вкус, если хватит глупости его лизнуть, а лизнёт его каждый ребёнок ровно один раз.
Марисоль, умываясь, напевает. Голос у неё хороший, низкий и ровный. Она поёт Благодарение.
Согрей наш пол, согрей наш хлеб, согрей ладони, что держат свет.
К ней присоединяются другие. Благодарение всегда так расходится: сначала один голос, потом вся комната. Я напеваю вместе со всеми. Я знаю все слова. Я пела их каждое утро своей жизни.