Поверите ли вы, если я скажу, что книга может изменить судьбу человека? И что в книгу можно вписать человеческую судьбу не только на словах? Люди привыкли думать, что управляют всем, хотя на самом деле зачастую не владеют даже и самой малой частью бытия. Веками они использовали книгу как инструмент для ублажения своих эгоистических начал, как нить, вышивающую на ткани времени инициалы автора. Люди верят, что знания, изложенные в книгах, им подвластны, – хотя на самом деле это люди подвластны им. Идея о том, что утраченное когда-то растворяется в веках и перестаёт влиять на настоящее, есть самое большое заблуждение человеческого существа. Ни одна запись не исчезает без следа, и если долго писать в стол, то между заброшенных рукописей родится новая вселенная. И когда-нибудь она неминуемо начнёт расти и расширяться.
Писательница не помнила своего имени. Не помнила, кто она такая, кем была и что пережила. Но сам факт, что она полностью утратила своё «Я», говорил о том, что её память изгнало отчаяние, которое она не сумела побороть ни одним из методов, доступных человеческому гению.
Писательница помнила лишь то, что была писательницей. Её руки, обученные владеть пером, анемично светлые из-за привычки слагать свои творения впотьмах, продолжали заворожённо скользить по воздуху, будто под ними находился невидимый клавесин из слов и каждое название прозрачной клавиши обозначало вновь написанное слово.
Писательница не понимала, где она очутилась и как именно, но блокнот, оттянувший карман её клетчатого платья, и шариковая ручка, прикусившая его уголок, – дань современности и удобству, тогда как в быту она любила непрактичный винтаж пера, – всё ещё были при ней и как бы намекали, что место, которое сонно разглядывали её подслеповатые, будто только-только прозревшие глаза, так или иначе соотносилось с тем, что она делала, чувствовала и некогда любила.
Комната, проложенная кирпичом, напоминала цветной кубарик, причудливо приспособленный под декор. У дальней стены, неотличимой от трёх своих сестёр, стоял одряхлевший письменный стол. Он и дышал, как древний старик, и поскрипывал в унисон стонущим половицам, хотя в затхлое и узкое пространство не проникал ветер. Казалось, он живой и дышит сам по себе, раздуваясь где-то внутри. Не иначе – зверь, стеснённый древесным полотном.
«Наваждение!» – подумала Писательница, хотя едва ли это было уместно, потому что любой другой на её месте в первую очередь помыслил бы о ненормальности происходящего. Или о похищении. Однако же возвышавшийся в одиночестве стол манил её, раздувая трухлявые боковины, по-собачьи стряхивая со своей поверхности пыльные седины и разминая свои давным-давно затёкшие ножки, которые скребли по мёртво-живому полу подушками львиных лап.
