Я — Арман Леблан. Авантюрист. Тот, чья жизнь — сплошная авантюра, одобренная космосом. Человек, который однажды попал в историю столь божественного масштаба, что даже Вселенная слегка смутилась.
Но начнём по порядку.
Меркурий — планета, которую можно описать одним словом: «горячо». Двумя словами — «очень горячо». Тремя — «вы с ума сошли?!». Днём поверхность раскаляется до четырёхсот тридцати градусов, ночью остывает до минус ста восьмидесяти. Жить здесь могут только под землёй, в герметичных модулях, охлаждаемых системами, которые стоят столько, что бюджет небольшой планеты трещит по швам. Но люди живут. Люди всегда живут там, где, по здравому смыслу, жить не должны.
Я оказался на Меркурии не по своей воле. Вернее — не совсем по своей. Когда ты авантюрист, слово «воля» становится довольно условным понятием. Воля есть, но она как бы в отпуске, а за неё временно исполняет обязанности обстоятельства.
После истории с аукционом Арктуруса — о которой я расскажу как-нибудь в другой раз, потому что даже сейчас, спустя триста лет, от стыда у меня дёргается левая бровь — я оказался в ситуации, которую мягко можно назвать «затруднительной». Мой корабль арестовали, счета заморозили, а бывшие партнёры, с которыми мы «дружили» ровно до тех пор, пока я не «случайно» переправил их груз не по тому адресу, выразили желание обсудить детали. Желание выражалось в форме бластеров.
Мне удалось ускользнуть на грузовом челноке, шедшем на Меркурий. Челнок вёз отходы — производственный мусор, токсичные осадки, просроченные растворы и бог знает что ещё. Весь этот букет направлялся на меркурианский отстойник — огромную подземную систему резервуаров, вырубленных в скальной породе, куда сваливали всё, с чем не знали, что делать.
Знаете, что говорят про меркурианский отстойник? Ничего. Потому что нормальные люди туда не ходят и, соответственно, ничего не рассказывают.
Челнок совершил посадку в шумном, вонючем мраке. Грузовой отсек раскрылся, и содержимое — вместе со мной — вывалилось в жижу, которая, вероятно, когда-то была промышленным раствором, а теперь стала чем-то средним между супом и наказанием.
Я барахтался в этой субстанции минут двадцать, пытаясь нащупать хоть какую-то опору. Наконец ноги коснулись чего-то твёрдого — изогнутой металлической балки, наполовину ушедшей в ил. Я выбрался на неё, сел и огляделся.
Отстойник представлял собой гигантскую пещеру, потолок которой терялся в темноте, прерываемой тусклыми аварийными лампами. Воды — если это можно было назвать водой — были густыми, мутными, с радужной плёнкой на поверхности. По ним медленно плыли обломки: куски пластика, искорёженные панели, какие-то контейнеры, и — да — объявление.
