Нижний город встретил его привычной вонью — густой, многослойной, въевшейся в сам камень стен. Это был запах гниющих овощей, выброшенных торговцами еще на прошлой неделе, запах застарелого пота, насквозь пропитавшего одежду рабочих, возвращающихся с мануфактур, и запах сырого, покрытого мхом камня, из которого были сложены эти бесконечные лабиринты узких улочек. Туман, густой и липкий, словно дыхание умирающего зверя, полз по мостовым, обволакивая прохожих, забираясь в проулки и стирая очертания домов. Он оседал на одежде влажной пленкой, проникал в легкие, заставляя кашлять, и создавал ощущение, будто весь мир вокруг погружен в какое-то вязкое, полупрозрачное молоко.
Здесь, в лабиринте кривых улиц и шатких лестниц, в этом хаосе из покосившихся лачуг, грязных лавок и зловонных сточных канав, Дмитрий чувствовал себя почти невидимым. Почти. Он знал каждый выщербленный камень, каждую прогнившую доску, каждый темный угол, где можно было раствориться, стать лишь тенью среди теней. Он знал, где лучше всего прятаться от стражников, где можно незаметно переждать облаву, где находятся тайные проходы, о которых не знали даже местные жители. Он знал, какие крыши выдержат его вес, а какие рухнут под первым же шагом. Он знал, где лают собаки, а где можно пройти бесшумно, не потревожив даже мышь.
Он стоял, прислонившись к холодной стене пекарни, и наблюдал. Это была его поза — чуть сутулая, расслабленная, но в этой расслабленности таилась пружина, готовая разжаться в любой момент. Со стороны он выглядел как обычный бездельник, убивающий время, но на самом деле каждая мышца его тела была напряжена, готова к мгновенному действию. Острый нос рассекал сырой воздух, улавливая малейшие изменения в запахах — аромат свежего хлеба из пекарни, вонь дешевого табака, исходящую от проходящих мимо матросов, слабый, почти неуловимый запах духов, говорящий о присутствии дамы из Верхнего города, которая, вероятно, пришла сюда на тайное свидание. Черные, как вороново крыло, волосы, выбиваясь из-под низко надвинутого капюшона, падали на лоб, отбрасывая тень на глаза. Глаза, которые, казалось, не пропускали ничего.
Они скользили по толпе с той особой, почти нечеловеческой внимательностью, которая вырабатывается лишь у тех, кто годами вынужден жить за счет чужой невнимательности. Они выхватывали детали, недоступные обычному зеваке: рыхлый кошель на поясе у купца, слишком увлекшегося спором о цене на шерсть — этот кошель был привязан слишком слабо, и Дмитрий уже прикидывал, сколько времени потребуется, чтобы его срезать; излишне осторожный взгляд слуги, прячущего что-то за пазухой — этот, очевидно, украл у своего господина и теперь боится быть пойманным; легкую хромоту городского стражника, которая делала его неповоротливым в правую сторону — этот не представлял угрозы, его легко обойти. Были и другие, менее очевидные детали: женщина, прижимающая к груди сверток, слишком трепетно для простого товара — возможно, там что-то ценное; молодой человек, чересчур нервно поглядывающий на окна верхних этажей — наверняка ждет кого-то; старик, продающий с лотка дешевые амулеты, чей взгляд был слишком проницательным для простого торговца — этот мог быть осведомителем.
