Город Тюиль под осенним солнцем был подобен двуликому божеству. С высоты замковых шпилей он сиял, как тщательно отполированная драгоценность, вправленная в зелёное золото лесов и серебро реки. Кривые улочки-вены пульсировали шумной и бурлящей жизнью. Здесь, в теснине между фахверковыми домами, чьи верхние этажи почти смыкались, рождался густой запах человеческого бытия: аромат свежего хлеба из пекарен, сладковато-гнилостное дыхание сточных канав, и пряное марево, струящееся от дверей таверн. Всё это сливалось в мощный, животворный хаос, над которым возвышался, как труба органа, готический шпиль собора Святого Арнуля.
Но сегодня хаос этот был узаконен и возведён в ранг праздника. На главной площади кипела ежегодная осенняя ярмарка. Это было море плоти, дерева и цвета. Море, выплеснувшее на берег сотни прилавков, как грубых, сколоченных на скорую руку, так и резных, под шатрами из ярких тканей. Здесь пестрели не только товары, но и лица: загорелые морщинистые физиономии крестьян, алые от хмеля щёки горожан, настороженные взгляды странствующих цыган. Воздух дрожал от гомона торгов, споров, хохота, криков зазывал и бренчания лютни. Запахи, обычно разрозненные, здесь сплелись в один густой тревожный дух свободы, что на два дня освобождал всех от сословных пут.
Среди этого пестрого моря Изабелла Ортан, дочь маркиза де Тюиля, двигалась с грацией лебедя, плывущего по бурной реке. Её платье из бледно-голубого шелка, оттенка неба в ясный полдень, мягко обволакивало её прекрасную юную фигуру, являя собой молчаливый укор грубости саржи и холста вокруг. Она не обращала ни малейшего внимания ни на взгляды, провожавшие её, ни на восхищённые поклоны купцов, ни на шёпот горожанок за спиной: «Смотри-ка, маркизская дочь… Какая стать… Говорят, скоро за герцога выходит…». Для неё этот шёпот был таким же фоновым шумом, как крики аукционистов или рокот скота. Тонкие лайковые перчатки до локтя не столько защищали руки от осенней прохлады, сколько ограждали их, как невидимый барьер, от случайного прикосновения.
Рядом с ней, как яркая, шумная птичка, порхала её тётушка и, что куда важнее, лучшая подруга, вдова Эмилия. Леди Эмилия, чьи вольные взгляды на жизнь и лёгкое пренебрежение условностями были предметами пересудов и одновременно тайной завистью всего высшего света Тюиля.
— Изабелла, взгляни на эти вензельбургские кружева! — воскликнула она, хватая племянницу за рукав. — Тоньше паутины! Представь, какое декольте можно отделать! Хотя, тебе, моя чистая голубка, рано ещё о таком думать, — она подмигнула, и в её глазах вспыхнула озорная искорка.
