Вторая половина XVII века стала для Новой Англии временем тревоги и неопределённости. Колонии расширялись, но вместе с этим росли страхи: голодные зимы, болезни, неустойчивые законы, напряжённые отношения с коренными племенами. Люди жили в условиях, где любое необычное явление легко могло показаться угрозой.
Салем, небольшой посёлок в Массачусетском заливе, был одним из таких мест. Он состоял из строгих пуританских семей, для которых дисциплина и религиозные правила были основой выживания. Любое несоблюдение норм воспринималось как грех, а всё непонятное – как возможное вмешательство нечистой силы.
Общественная структура была простой: мужчины занимались ремёслами и защитой общины, женщины – хозяйством, воспитанием детей и соблюдением церковных предписаний. Любая девушка, обладавшая яркой внешностью, независимым характером или смесью ума и наблюдательности, могла вызвать подозрения. Пуритане верили, что дьявол выбирает именно тех, кто выделяется.
Обвинение в колдовстве не требовало доказательств в современном смысле. Достаточно было слуха, странного поведения или личной неприязни. Свидетельства детей и подростков принимались наравне с показаниями взрослых. Судебные процедуры были быстрыми, а наказания – жестокими. С 1692 по 1693 год в Салеме и окрестностях были арестованы более ста человек. Двадцать были казнены.
Этот период вошёл в историю как «Салемская охота на ведьм» – один из самых мрачных эпизодов в жизни колониальной Америки, где страх оказался сильнее разума, а обвинение могло стоить жизни.
Дорога в Салем тянулась уже третий день. Каждая миля давалась хуже предыдущей. Я не была там с тех пор, как мне исполнилось пять. Тогда моя мать Элизабет увезла меня из родного дома. Мои воспоминания о городе и жизни там были смутными. Все как во сне. Единственное, что я хорошо запомнила, так это то, что мы бежали из Салема так быстро, что оставили в нашем старом доме больше половины вещей. Мы перебрались в ближайших городок Конкорд, где жил мой отец – Джонатан. Они с матерью расстались почти сразу после моего рождения, и отец уехал на заработки. По словам моей Элизабет, у него не получалось добиваться успеха в мореходстве и рыболовстве, а потому он решил попробовать себя в ином ремесле в соседнем городе. Все это было так странно для меня, что тогда, что сейчас. Когда я пыталась узнать у матери истинную причину их столь долгого разрыва, а так же задавалась вопросами о нашем беглом переезде из Салема, у нее был один ответ: « Мы больше не могли там жить и содержать наш скот, а твой отец уже достаточно хорошо устроился на новом месте». Конечно же я не верила в ее слова, ведь все то время, что мы обустраивались в доме Джонатана, он смотрел на меня и на мать словно с неким призрением. Он общался со мной так, словно я сделала что-то ужасное. Его голубые глаза были полны печали каждый раз, когда он поднимал свой взор на мать. С каждым прожитым годом я все больше и больше привыкала к домашней, напряженной атмосфере. И лишь где-то в глубине своей души я тщетно пыталась найти ответы на свои вопросы. Мне так же волновал всегда и тот факт, что мы с мамой никогда не посещали церковь по воскресным дням. Хотя это был достаточно важный обычай в Северной Америке. Но когда я пыталась узнать ответ на свой вопрос, получала лишь тишину и многозначительные вздохи. Меня раздражал тот факт, что Элизабет даже не старалась позаботиться и придумать хоть какой-то ответ. Ей хотелось, чтобы я не думала, не размышляла, не копалась в себе и своей истории.
