Море пахло мирно.
Лада стояла на крыльце и смотрела на воду, которая переливалась под утренним солнцем всеми оттенками синего — от бледного у горизонта до тёмного, почти чёрного, у скал. Чайки кружили, выкрикивая что-то весёлое, рыбацкие лодки покачивались на волнах, и где-то далеко, на рынке, уже начиналась обычная дневная суета.
— Ты опять не спала, — раздался голос за спиной.
Она обернулась. Данила стоял в дверях, сонный, взъерошенный, с полотенцем через плечо. Ей нравилось, как утро золотит его русые волосы, как солнечные блики играют на широких плечах, как он щурится, привыкая к свету. Он был красивым — той спокойной, надёжной красотой, которая не бросается в глаза, но остаётся с тобой навсегда.
— Спала, — соврала Лада.
— Нет. Ты встала в полночь и ушла к морю. Я видел.
— Тебе показалось.
— Мне не кажется. — Он подошёл, обнял её за плечи, прижался щекой к её макушке. — Что с тобой, Лада? Ты сама не своя уже который месяц.
— Всё хорошо. Правда.
— Ты врёшь. И врёшь плохо. Я кузнец, а не дипломат, но ложь чую за версту.
Лада вздохнула. Она хотела рассказать ему правду — о снах, о море, о голосах, которые звали её каждую ночь. Но слова застревали в горле, как рыбьи кости. Как объяснить человеку с суши, что бездна помнит тебя? Как сказать, что ты ходила на дно и видела то, что не должен видеть никто из живых?
— Я боюсь, — наконец сказала она. — Боюсь, что это не кончится никогда. Что Морган вернётся. Что мы не готовы.
— Мы всегда не готовы, — ответил Данила. — Такова жизнь. Мы не знаем, что будет завтра. Но это не значит, что надо бояться сегодня.
— Ты философ.
— Я кузнец. Философы рассуждают о жизни. Кузнецы её куют.
Она улыбнулась — впервые за долгое время.
— Пойдём завтракать, — сказала она. — Мама обещала испечь блины.
— С мёдом?
— С мёдом.
Они вошли в дом. Милана хлопотала у печи, Азарий чинил сеть, Яр сидел в углу и читал книгу — греческую, в кожаном переплёте, которую привёз купец из Корчева.
— О чём читаешь? — спросила Лада, садясь рядом.
— О богах, — ответил Яр, не поднимая головы. — О старых. Тех, что были до Моргана.
— И что о них пишут?
— Что они умерли. Все. Остался только Морган. Потому что он — не бог. Он — бездна. А бездна не может умереть, потому что она — это отсутствие.
— Ты говоришь загадками.
— Я говорю правдой. Правда всегда похожа на загадку.
Лада посмотрела на брата. Он изменился за три года — вытянулся, возмужал, голос стал ниже, плечи — шире. Но глаза остались теми же — янтарными, глубокими, с той странной искрой, которая пугала и притягивала одновременно.
