Ей снилось море.
Оно было чёрным, как смоль, и тяжёлым, как свинец. Волны не шумели — они дышали. Медленно, глубоко, как спящий зверь, который вот-вот проснётся.
Лада стояла на берегу босая, в длинной белой рубахе, и смотрела на воду. Ей было двадцать пять — в том возрасте, когда женщины уже рожают детей, а мужчины уходят в походы. Но она не была замужем. Не была влюблена. Она была воином.
— Мама, — позвала она в темноту. — Ты здесь?
Море не ответило. Только тень метнулась под водой — огромная, бесформенная, древняя.
— Мама, мне страшно, — прошептала Лада.
И тогда из воды вышла женщина. Высокая, стройная, с длинными соломенными волосами, в которых блестела седина. Милана. Её лицо было спокойным, но глаза — те самые, тёмные, как дно бухты, — смотрели с тревогой.
— Ты не должна была приходить сюда, — сказала Милана. — Ещё не время.
— Я пришла во сне.
— Сны — это тоже мост. А мосты могут сжечь.
— Кто сожжёт?
— Тот, кто ждёт внизу. — Милана указала на море. — Он проснулся, Лада. Он чувствует твою кровь. Кровь Веданы. Кровь мою.
— Я не боюсь.
— Зря. — Милана шагнула вперёд и коснулась щеки дочери. Её пальцы были холодными, как вода в роднике. — Он убьёт тебя, если сможет. Убьёт всех, кого ты любишь.
— Тогда я убью его первая.
— Кинжал Веданы утерян. Мы оставили его в теле Моргана, когда я ударила двадцать лет назад. Теперь он на дне.
— Я достану.
— Ты не умеешь плавать.
— Научусь.
Милана улыбнулась — грустно, бесконечно грустно.
— Ты такая же упрямая, как я, — сказала она. — Это меня и пугает, и радует.
— Мама, — Лада схватила её за руку. — Не уходи. Останься со мной. Хотя бы во сне.
— Не могу. Он зовёт меня. С каждым днём всё сильнее. Я уже не знаю, где кончаюсь я и начинается он.
— Кто — он?
— Морган. — Милана посмотрела на море. — Он во мне, Лада. Око проснулось. И оно хочет вернуться к хозяину.
— Нет! — Лада сжала руку матери так сильно, что побелели костяшки. — Ты не отдашь ему Око. Мы не допустим.
— Вы не сможете меня защитить. — Милана высвободилась. — Только Яр может. Но Яр...
— Что — Яр?
— Он ушёл. В степь. К отцу.
— К Азарию?
— Нет. К родному. К Моргану.
Лада проснулась с криком.
Комната была залита лунным светом. За окном шумело море — спокойно, мирно, как и всегда. Но Лада знала: это спокойствие обманчиво. Где-то там, на дне, чудовище открыло глаза. И его взгляд был устремлён на неё.
Она села на постели, обхватив колени руками. Слёз не было — она давно разучилась плакать. Только комок в горле, который не проходил уже несколько дней.
— Яр, — прошептала она. — Где же ты?
