Вода помнила всё.
Милана прижалась щекой к холодному, шершавому камню и слушала, как далеко внизу, под выступом скалы, Чёрное море переворачивало гальку. Это был не просто шум — это были голоса. Она слышала их с детства: низкий, грудной бас глубины, тонкий свист ветра над гребнями и плач утонувших девушек, которых предки бросали в бухту в год большой засухи.
— Ты снова здесь, — раздался голос за спиной.
Милана не обернулась. Она знала: это Ортан, её младший брат, единственный, кто ещё осмеливался подходить к ней после того, как жрец Дагон объявил её дом проклятым. Парню было пятнадцать, и он уже носил мужскую повязку воина, хотя его руки ещё пахли не кровью, а рыбьей чешуёй.
— Море неспокойно, — тихо ответила Милана. — Смотри.
Она указала на линию горизонта, где небо сползало в воду не просто серым, а каким-то сиренево-чёрным, будто кто-то огромный затаил дыхание под толщей. Волны накатывали неправильно: вместо привычного ритма — вдох-выдох — они бились в берег с панической частотой, захлёбываясь пеной.
— Дагон сказал, это ветер с востока. — Ортан попытался скрыть дрожь в голосе.
— Дагон врёт.
Милана поднялась. Её длинная туника из грубого льна намокла от брызг и липла к телу. Она была худа той звенящей, опасной худобой, которая бывает у диких кошек перед прыжком. Волосы цвета мокрой соломы, с детства заплетённые в три косы, разметал ветер. Глаза — тёмные, как само дно бухты, — смотрели на брата с такой тоской, что у того перехватило горло.
— Он убил отца, — сказала она просто. — Не кочевники. Не печенеги, которых ты боишься по ночам. Дагон. Я видела.
— Ты не могла видеть. Ты была в храме, ты молилась Луне.
— Луна показала мне. — Милана коснулась пальцами своего левого виска, где под кожей пульсировала тонкая голубая жилка. — Когда я падаю в сон, я вижу не то, что будет, а то, что было. Отец пил вино с Дагоном. Дагон улыбался. А потом в кувшине оказалась не вода — иглы. Иглы рыбы-скорпены. Отец не мог дышать, хватался за горло, а Дагон стоял и считал его вдохи. Три. Два. Один.
Ортан побледнел так, что веснушки на переносице стали похожи на грязь.
— Зачем тебе это знать? — прошептал он. — Зачем ты мучаешь себя?
— Затем, что сегодня в полдень Дагон позвал меня к себе. Он надел чёрный плащ, тот, что надевают только для одного. — Милана замолчала, прикусила губу до крови. — Он объявит меня невестой моря, Ортан. Ты знаешь, что это значит.
Брат схватил её за плечи. Его пальцы, сильные, рыбацкие, впились в её ключицы так больно, что она поморщилась.
— Бежим. Сейчас. Я договорился с купцами из Тмутаракани, они возьмут нас на ладью за три шкуры куницы.
