Туман, холодный и
сухой, не выползал клочьями, не клубился
над землей, истаивая. Он стоял стеной,
непробиваемой ни взглядом, ни ощущениями.
Не серый, не белесый — никакой.
На улице было ясно,
это я еще помнила. Темно, но ночь лунная,
безоблачная.
Только я этого не
видела.
Где-то за пеленой,
на границе моего восприятия, пролаяла
собака. Она говорила, что кто-то чужой
прошел совсем недалеко от нее, и она
нервничала, трусила, потому решила
показать прохожему клыки — так, на
всякий случай. И порычать для острастки,
но не удержала тона, сорвалась на
визгливый лай. Обычная бездомная
дворняга, я всякий день встречала ее на
этой улице, и каждый раз она шарахалась
от меня, скуля и пряча глаза. Но никогда
она не лаяла, не рычала.
Сегодня она
осталась. Не поджимала хвост, не убегала,
прижав уши. Но и не подходила, все еще
опасаясь заклятого врага. Хоть и
чувствовала – враг беспомощнее слепого
щенка. И потому только облаивала, отводя
душу и считая себя невероятно храброй…
Маленькая сволочь.
Падальщица. Мелкая злобная собачонка.
Упади я сейчас – она накинется и будет
грызть, терзать, а потом подскочит на
месте и рванет прочь, внезапно испугавшись,
что я очнусь и схвачу ее. И потому я не
падала, брела из последних сил, обхватив
руками живот, заставляя себя переставлять
отнимающиеся ноги.
Собачонка замолкла.
Она семенила следом. Ждала. И ее не
волнует, что я ни разу слова плохого ей
не сказала, не обидела. Она чувствовала
во мне кровного врага, и этого было
достаточно.
Не дождешься!
Вперед, шаг, еще шаг. Пока очередная
волна боли не скрутила, не погубила меня
навеки…
Какая жуткая ночь.
И ни души, не считая неотступной собачонки.
Не у кого просить помощи, но я и не стала
бы. Любой человек в здравом уме предпочтет
вызвать скорую, а этого мне как раз и
нельзя. Лучше сама… как-нибудь… не в
первый же раз, справлюсь… Только не
вспоминать, как было тогда.
Не успела. Дикая
судорога сжала живот, ослепила и оглушила
меня. А потом я упала на асфальт.
Опомнилась, когда
острые зубы впились в вывернутое
запястье.
Отмахнувшись
вслепую, я ударила рукой во что-то теплое
и мохнатое, неожиданно твердое. Собачонка
все-таки завизжала, обиженно, жалостно,
потом визг перешел в поскуливание,
утихая по мере того, как маленькая тварь
улепетывала в ночь.
Ну же, вставай.
Ноги совсем не
слушались. Ну почему, когда боль разрывает
живот, отнимаются в первую очередь ноги?
И это тогда, когда добраться до дома
жизненно необходимо, если не хочешь
стать куском падали для таких вот мелких
злобных собачонок. Сжав зубы, я доползла
до какой-то стены. Слабая рука потянулась
вверх, нащупывая неровности и шероховатости
чьего-то дома, следом подобралась вторая,
вытягивая всё тело в вертикальное
положение. Ещё немного, ещё чуть-чуть…
Есть! Стою. Не думала, что когда-нибудь
это станет для меня самой большой
радостью на свете.
