Я стояла на опушке леса, который помнила с детства. Каждый звук, каждый вздох ветра был до боли знаком. Земля под ногами казалась зыбкой — я проваливалась в воспоминания, в те годы, когда лес был для меня целым миром, полным чудес.
Сколько раз я бывала здесь с бабушкой — не счесть. Я знала, где под старой сосной прячутся самые крупные рыжики, а на прогалине вызревает сладкая земляника. Помнила каждую травинку у тропы — и ту, что заживляет раны, и ту, от которой во рту долго держится горьковатый привкус. Лес был моей второй родиной, книгой, которую я училась читать под бабушкиным руководством.
Мы приезжали к ней почти каждые каникулы. Каждое утро, едва солнце золотило верхушки деревьев, мы отправлялись в лес. Я тащила маленькое лукошко из ивовых прутьев, она — своё, большое, вытертое временем. Собирали травы — зверобой, иван-чай, душицу, сушили на чердаке. Искали ягоды: чернику, бруснику, а ещё кедровые шишки. Я помнила, как смола липла к ладоням, а бабушка терпеливо учила выбивать орешки.
Но главное — она учила меня своим премудростям. Знала, какой корень от лихоманки, какой цветок приворожит удачу, у какого дерева нужно попросить прощения. В долгих походах рассказывала сказки — про лешего, который никогда не заблудится в чаще, про кикимор, что путают пряжу. Я слушала, затаив дыхание, и лес в этих рассказах оживал, становился полным незримых, но добрых существ.
А потом случилось то, что перечеркнуло всё. Погиб отец. Несчастный случай — сухая, страшная фраза, которая расколола нашу жизнь надвое.
После этого мы перестали приезжать в село. Мама и бабушка никогда не ладили. Мать терпела свекровь только ради отца, а когда его не стало — словно обрадовалась, что можно поставить точку. Я помнила их ссоры, мамин резкий голос: «Не смей ей рассказывать свои бредни! У ребёнка должна быть нормальная современная голова, а не деревенский чердак!» Бабушка вздыхала. А я стояла между ними, чувствуя себя предательницей.
Мама оборвала контакты мгновенно. Сначала я тайком плакала, скучала по бабушкиным пирогам и запаху её рук — мятой и хлебом. А потом время стёрло остроту. Школа, работа, взрослая жизнь… И вот известие, что не стало и бабушки.
Теперь я стояла на опушке, и у меня подкашивались ноги: я так и не успела сказать ей главного. Что лес, который она мне подарила, остался со мной. И что её сказки оказались единственной правдой, в которую мне хочется верить.
Недавно на меня напала необъяснимая тоска. Мне всё надоело. Нет, не так — опостылело — бабушкино слово, тягучее, от которого будто рукой по лицу провело: «Очнись». Я вспомнила — по-настоящему, всем нутром — как хорошо было в детстве. Как я верила в чудеса, которые живут не в книжках, а прямо здесь: в трещинке старого пня, где прячется домовушка, в утреннем тумане над рекой, где полевики водят хороводы. И меня потянуло туда с такой силой, что заныло под ложечкой.
