ГЛАВА 1. ПЕПЕЛ
1
Анка проснулась от кашля Лёньки.
Это был плохой кашель — не тот, которым дети отвечают на пыль, поднятую ветром, а глубокий, влажный, булькающий где-то в груди. Такой кашель мать называла «споровым». Анка слышала его много раз. Сначала кашлял отец, перед тем как уйти с чешуйниками и не вернуться. Потом — мать, полгода назад, перед тем как перестать дышать.
Теперь — Лёнька.
Она откинула рваное одеяло, сплетённое из высушенной грибницы и обрывков технички, и села. Землянка тонула в предрассветном полумраке. Свет сочился только через входной лаз — серый, пыльный, неживой. Анка потянулась к очагу, сложенному из ржавых обломков, и подула на угли. Они вспыхнули оранжевым, осветили стены: утрамбованная глина, кое-где укреплённая листами ржавого железа, пучки сушёной грибницы под потолком, материн плащ на крюке. Плащ пах дымом и сухой плесенью — запах, который Анка всегда связывала с безопасностью. Теперь он пах только памятью.
Лёнька лежал в углу, на куче тряпья. Ему было восемь. Тощий, с выпирающими рёбрами и огромными серыми глазами — такими же, как у Анки. Его кожа была бледной, почти прозрачной, и на висках пульсировала синяя жилка. Он смотрел на неё и пытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой — губы потрескались, в уголках запеклась кровь.
— Я не нарочно, — прошептал он. Голос был сиплым, как шелест сухой грибницы на ветру. — Оно само.
— Знаю. — Анка опустилась на колени и приложила ладонь к его лбу. Кожа была горячей и липкой — слишком горячей, слишком липкой. Она чувствовала, как под пальцами бьётся его сердце — быстро, неровно, как пойманная птица.
Она встала и начала собираться. Делала всё молча, машинально, как делала сотни раз: натянула комбинезон из грубой технички, латаный-перелатаный — ткань была жёсткой, пахла золой и потом; проверила нож на поясе — лезвие, сточенное до тонкой полоски, холодное и скользкое от утренней росы; пересчитала запасы. Воды — две фляги. Еды — семь полосок вяленой грибницы, твёрдых, как подмётка, и таких же безвкусных. Амулет-гайка на шнурке — единственное, что осталось от отца. Она сжала его в кулаке, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь, постояла так и спрятала под комбинезон.
Снаружи донёсся звук ветра — низкий, заунывный вой, от которого мелко дрожала глина стен. Ветер в Запретке никогда не молчал. Он пел на разные голоса: то басовито, как старый чешуйник, то пронзительно, как тихушник перед атакой. Анка с детства научилась различать его оттенки. Сейчас ветер был «пустым» — ровным, без порывов. Это значило, что кислотной бури не будет. По крайней мере, до вечера.
