16 век, где-то в Европе
Утренний туман стелился по двору старого монастырского подворья, будто оседал тяжёлой росой на стыках камней, скапливался в углах и нишах, забивался в трещины древней кладки. Клочья тумана, едва шевелясь на слабом ветру, превращали каменные стены в размытые силуэты.
В этом укромном углу, отделённом от мирской суеты высокой оградой, под сенью устава святого Бенедикта происходили дела, далёкие от молитвенного покоя. Сквозь узкие бойницы пробивались косые лучи, ложились пыльными полосами на каменные плиты и выхватывали из полумрака фигуры в тёмных рясах, которые двигались без суеты, с той особой размеренностью, рождаемой не из отрешённости, а из многократного повторения и выработанной долгими годами привычки подчиняться.
Для внешнего мира это были монахи, блюдущие дисциплину и порядок, пекущиеся в первую очередь о спасении души. На деле же здесь оттачивали воинское искусство, способное одним выстрелом перекроить судьбу цивилизации, здесь тренировались лучники Ордена. Тайные убийцы, чья цель всегда была выверена до миллиметра, а оценка последствий их действий была проведена на много лет вперед. Для старейшин Ордена они были операторами сложной системы влияния, звеньями цепи, протянувшейся сквозь города и дворы, сквозь бумаги и слухи, сквозь тихие разговоры и громкие решения. Они выполняли волю Ордена или Совета Надиту, и их послушание измерялось не количеством прочитанных псалмов, а точностью исполнения приказов, которые никогда не звучали громко, но всегда достигали цели.
Площадка для тренировок была устроена хитро, не прямая линия, как на рыцарских стрельбищах, а ломаная траектория с перепадами высот, навесами и поворотными щитами. Те в случайный миг срывались с петель, перекрывая линию огня или открывая мишень лишь на долю мгновения, ровно настолько, чтобы проверить не столько меткость, сколько способность предвидеть и мгновенно реагировать.
Старший наставник, которого звали Арес, с лицом, изрезанным следами бесчисленных рассветов и холодных ветров, как будто сама погода выгравировала на нём летопись долгих лет, прошёл вдоль строя лучников. Его взгляд скользил по положению плеч, по тому, как лежали пальцы на тетиве, как дышали ученики, ровно или с едва уловимой дрожью напряжения, предательски выдававшей внутренний шторм.
Он остановился у края площадки, где утренний ветер, пробиваясь сквозь редкие сосны, шевелил траву и заставлял дрожать оперение стрел в колчанах. И тогда, не повышая голоса, но так, что тишина вокруг стала гуще и каждое слово в ней легло, как камень в кладку, он произнёс:
